Платье, каблуки — я всё это организую. Деньги? Да плевать. Пусть для кого-то это звучит как очередной мужской комплекс, как попытка купить чужое внимание — но я не покупаю. Я вкладываю. Потому что где-то под всей этой злостью, под упрямством и сарказмом, она прячет то, что светится. Просто не даёт этому вырваться наружу.
Для неё я могу быть кем угодно — придурком, самовлюблённым говнюком, самоуверенным куском льда. Да и, может, я такой и есть. Но одно я сделаю точно — добьюсь, чтобы она хоть раз посмотрела на себя не с презрением, а с уважением.
— Ладно, не такой уж ты и кретин, — вдруг сказала Альбина сзади. Голос у неё был всё тот же — живой, прямой, будто из неё никогда не выбивали веру в людей.
Я усмехнулся.
— Ну спасибо, мелкая. Приятно слышать одобрение из уст семейного совета.
Она фыркнула.
— Но всё равно это неправильно — тащить мою сестру в ресторан против её воли.
Я усмехнулся, чуть сильнее сжав руль.
— Альбина, у твоей сестры слишком занижена самооценка, — начал я.
— Не лезь в это! — сразу же отрезала рыжая, и в голосе её прозвучало то самое, от чего в груди всегда что-то щёлкает — смесь боли и гордости.
Так уж я её и слушал.
— Я хочу показать, какой она может быть, — сказал я, не поворачиваясь. — Чтобы полюбила себя.
— Она тебя об этом просила? — возмутилась блондинка.
— Нет, — ответил я спокойно. — но меня и не надо просить.
Я вел машину, и дорога тянулась перед нами как жила — ровная, усталая, с редкими огнями фонарей, которые били по лобовому стеклу как капли ртути. Рыжая сидела, будто на электрическом стуле, — вся сжатая, закрытая, уткнувшаяся взглядом в окно, словно стекло могло спасти от разговора со мной. А я, как назло, не собирался молчать.
Она думала, что я просто играю с ней, что я тот самый придурок, который решил самоутвердиться, поставив на кон ужин в ресторане. Пусть так. Пусть думает, что я поверхностный кобель, у которого на уме только лёгкие победы и глупые споры. Иногда проще дать женщине думать, что ты мудак, чем объяснять, что ты просто не умеешь говорить нормально.
— Зачем всё это, Зароцкий? — вдруг спросила она. Голос ровный, но в нем дрожала сталь.
Я усмехнулся.
— Потому что ты красивая, рыжуля. Просто ты не умеешь принимать свою красоту.
Она фыркнула, даже не посмотрела на меня.
— Тебе нечем заняться?
— Леш, я просила тебя… — начала Альбина.
Я посмотрел на неё через зеркало заднего вида, прищурился, а потом сказал:
— Мелкая, а ты сама хотела бы, чтобы она научилась смотреть на себя с любовью?
— Д… да, — пробормотала блондинка, заметно сбитая с толку.
— Тогда тебе придётся дать мне шанс. — Я усмехнулся, глядя прямо вперёд, словно говорил не им, а самому себе. — Я не монстр, хоть и выгляжу так. Моя внешность не делает меня самовлюблённым мудаком. У меня, черт возьми, есть сердце. Я знаю, что такое идеальность и что такое красота. И знаешь, иногда, чтобы человек понял, что он живой — его надо вытолкнуть из его уютной, вонючей клетки.
Я слышал, как рыжая глубоко выдохнула, но не сказала ни слова.
— В ресторане ей будет страшно, неловко, да, — продолжил я, не оборачиваясь, — но ей придётся хоть раз выйти из своей зоны комфорта. Хоть раз в жизни перестать прятаться от самой себя.
— Но так нельзя, — заметила Альбина.
— Можно. — Я говорил спокойно, но твёрдо. — Мелкая, я бы всё равно не взял денег с твоей сестры. Это был дурацкий спор, но это был единственный шанс вырвать её из привычной жизни. Ты — её единственная радость. Она всё делает ради тебя. Работает, тянет, дышит, живёт. Заменяет родителей, обеспечивает, и при этом в её голове — толпа тараканов, которые ей шепчут, что она некрасивая, неуместная, лишняя.
Я сказал это не громко, но каждое слово било по воздуху, как хлыст.
— А ведь это всё чушь, — добавил я.
— Но… — начала Альбина.
— Без «но». — Я оборвал её, не повышая голоса. — Что Лане не нравится в себе? Живот? Да, мать твою, он прекрасен. Ляжки? Пусть хоть весь мир молится на кости, но я — нет. Веснушки? Это её визитная карточка. Рыжие волосы? Да я таких женщин за всю жизнь пару раз встречал. Что плохого быть не такой, как все?
Сзади стояла тишина. Я даже почувствовал, как в машине стало теплее, будто от моих слов воздух сгустился. Рыжая молчала, и я не стал оборачиваться — знал, что если увижу её взгляд, то сорвусь, скажу лишнее. Пусть сидит тихо. Пусть переваривает.