— Наверное, ничего, — наконец пробормотала Альбина.
— Вот именно. — Я выдохнул, немного отпустив руль, и голос стал мягче, почти усталый. — Объясни это своей сестре. Нету идеальных людей, мелкая. Никого. Можно до бесконечности меняться, перекраивать себя, подгонять под чужие стандарты — и всё равно будешь ненавидеть отражение, пока не поймёшь, что идеал — это не кожа, не фигура, не глаза. Это то, как ты к себе относишься.
Я говорил не для них, если честно. Говорил для себя. Рыжая молчала, и в этом молчании было что-то тяжёлое, как камень на сердце. Я чувствовал, как будто между нами натянулась тонкая струна — холодная, но живая.
— Мне не всё равно на твою сестру, мелкая. Хоть я и изображаю безразличного ублюдка, которому плевать на всех вокруг, но это ложь. Да, она меня бесит, когда спорит, когда упрямо поджимает губы и делает вид, что всё под контролем, но именно в этом — её огонь. В этом её жизнь, хоть она и прячется под холодной маской равнодушия. Да, она тихая, закрытая, будто боится лишнего взгляда, но когда она смеётся — чёрт, это как солнечный луч через дыру в потолке старого склада: хрупкий, редкий, и именно оттого такой честный.
Я не романтик, я не герой из этих дешёвых романов. Я просто пытаюсь понять, что её так сломало, почему она, сильная, умная, красивая, живёт будто в наказание. Почему боится себя. И чем больше пытаюсь понять — тем сильнее бесит, что не могу. Она — загадка, которую не разгадать силой, не открыть криком, не взломать логикой.
— Останови машину! — сорвалась она, и в голосе — не злость, а боль, та, которую человек годами прячет под тонной привычного равнодушия.
Я выдохнул, коротко, зло, и свернул на обочину. Плевать на правила. Игнат молча выпустил её из машины. Она выскочила, как будто спасалась от удушья.
Я вышел следом. Холодный воздух врезался в грудь, сигарета зажглась от первого щелчка зажигалки.
— Останьтесь в машине, — сказал я Игнату и Альбине. Голос был низкий, как гул мотора.
Они кивнули.
Я подошёл к ней — к этой упрямой, разбитой девушке с рыжими, спутанными волосами, что трепал ветер. Она дрожала — не от холода, от боли, от надлома.
— Рыжая? — спросил я, выпуская дым в сторону.
— Что ты творишь, Алексей? — голос дрожал, но в нём была сталь. — Я не просила…
— Да хватит, Стрельцова, — оборвал я её, затянувшись. Дым выжег горло, но, может, так проще не сказать что-то лишнее. — Скажи, в каком месте я не прав?
Она посмотрела на меня, будто хотела ударить. Глаза блестели от слёз — не слабости, нет, от злости, от бессилия, когда внутри всё рвёт, а наружу выходит только воздух.
— Везде, — прошептала она. — Не тебе решать, какой мне быть.
Я усмехнулся, коротко, почти беззвучно, и затянулся сигаретой. Дым лёг на воздух густым, тёплым, как мой собственный гнев, и медленно расползся по ночи.
Она стояла напротив, дрожащая, упрямая, будто выстроенная из хрупкого стекла и огня одновременно.
— Ты не должен лезть в мою душу… — прошептала она, и от этих слов меня будто обдало холодом.
Я скривился, выпуская дым в сторону, не на неё, но так, чтобы она почувствовала запах табака, горечь — часть меня самого.
— Почему? Потому что ты так сказала? — медленно, с усмешкой произнёс я. — Рыжая, ты должна была давно понять: я не слушаю никого. Никогда.
Я видел, как она отводит взгляд, как плечи опускаются, как в ней всё рвётся и скручивается.
Она обняла себя, будто пытаясь собрать воедино, сдержать внутри то, что вот-вот прорвёт.
И потом заговорила.
Сперва тихо, а потом — с силой, с болью, с теми нотами, от которых даже мне стало не по себе.
— Хочешь знать, почему я такая? Эту загадку ты не можешь отгадать, да? — её голос сорвался. — Потому что всему этому миру нужен идеал. Всем нужно, чтобы было красиво, ровно, правильно. А я никогда не была правильной!
Я молчал.
Она швырнула в меня правду, будто камни. И я их принял, все до одного.
— В школе я была тихой, зажатой, смешной, — она усмехнулась сквозь слёзы, — помимо того, что я рыжая, так ещё и толстая. Родители... они всю жизнь пытались меня поменять. Им, видите ли, стыдно за меня. Девочка должна быть утончённой, аккуратной, ухоженной. А я — не могла. Не могла быть кем-то другим!
Она выдохнула, отвернулась, но всё равно продолжала.
Каждое слово будто вырывала из себя, рвала и бросала на холодный воздух.
— Спортзалы, диеты, эта их дурацкая косметика… ничего не помогло. Ничего! — её голос дрожал, но я слышал в нём ту силу, которой она сама не замечала. — Родители всегда ставили в пример Лялю. Она же идеал, в ней нет изъянов. А я... я просто была рядом, для контраста.