Я втянул дым, медленно, до боли, глядя, как она говорит.
Проклятье, мне хотелось оборвать её, заставить замолчать, прижать к себе, встряхнуть, сказать: «Хватит!».
— Мне легче было быть такой, — продолжала она. — В своих нелепых толстовках, подальше от всех. Не яркой, не заметной. Пусть думают, что я серая. Пусть!
Она всхлипнула и посмотрела прямо на меня.
Глаза красные, щеки мокрые, губы дрожат.
— Так что не смей нести эту чушь про идеальность, — прошипела она. — Не вздумай рассказывать моей сестре, какой я могла бы быть, если бы только постаралась. Я старалась, Алексей. Слишком сильно.
Я молчал, слушая, как она срывается.
Ветер трепал её волосы, вечер будто подыгрывал — в небе не было ни одной звезды, как будто весь мир действительно решил не лезть в это.
Она дрожала, держала себя за плечи, будто хотела спрятаться в собственных ладонях.
— Я никогда не буду идеальной. — Голос у неё дрогнул, сорвался. — Каждый раз я задаюсь вопросом — почему мне так не повезло? Мне просто нужен мой спокойный мир… хоть какой-нибудь… — последнее слово утонуло где-то в воздухе.
Я выкинул окурок, придавил подошвой.
Не люблю эти сцены. Не люблю, когда люди ломаются рядом — особенно те, кто всегда держит лицо.
Но я подошёл ближе.
Она не отступила.
Стояла, вся — в слезах, но с той самой упрямой осанкой, будто готова снова огрызнуться, лишь бы не показать слабость.
— А теперь послушай меня, рыжая, — тихо сказал я, не повышая голос. — То, что тебе не нравится в себе, не означает, что это не понравится кому-то другому. Меня, например, в тебе устраивает всё.
Она подняла глаза — настороженные, недоверчивые, будто ждала, что я смеюсь.
Но я не смеялся.
— Я не пытаюсь тебя переделать, — продолжил я, — я просто хочу показать тебе то, что вижу сам. А вижу я не "тихую девочку в толстовке", а упрямую маленькую ведьму, которая может вынести мозг кому угодно своими спорами. У тебя в глазах — золото, на лице — капли мёда. И твои рыжие волосы — не катастрофа. Это, блядь, ты настоящая.
Она качнула головой, шепнула:
— Ты не понимаешь… не понимаешь…
Я выдохнул, устало, почти шепотом:
— Понимаю, рыжуля. Просто ты привыкла быть удобной. Привыкла, что тебя видят тихой, потому что так безопаснее. Но со мной ты споришь, злишься, смеёшься, проигрываешь — и вот это, вот это и есть ты настоящая.
Она стояла молча.
Щёки блестели, руки дрожали.
И тогда, сам не поняв зачем, я протянул руку.
Не резко, не как обычно — просто коснулся её плеча.
Она не отстранилась. Только дёрнула подбородком, будто удерживая остатки гордости.
Я сделал шаг ближе.
И обнял.
Не как в кино, не как герой — просто сжал её в своих руках, чувствуя, как она сначала напряглась, будто готовилась вырваться, а потом будто сдалась.
Не мне — себе.
Она уткнулась лицом в мою футболку, и я почувствовал, как что-то горячее прожигает ткань и кожу на шее — слёзы, дыхание, вся эта тишина, от которой никуда не деться.
Пахло дождём, гардениями, сигаретами.
Я стоял, глядя куда-то за её плечо, и впервые за долгое время не знал, что делать.
Я не умею утешать.
Не умею быть мягким.
Но когда она дрожала у меня в руках, я впервые почувствовал, что, возможно, не зря влез в её жизнь, не зря довёл до этой истерики — потому что только сейчас она, кажется, перестала играть в невидимость.
— Всё, — прошептал я, почти неосознанно. — Хватит, рыжая. Тебе не надо быть идеальной, будь собой.
Она ничего не ответила.
И я не требовал слов.
Мы стояли посреди пустой дороги, где ветер гнал сухие листья, и впервые мне не хотелось уходить, не хотелось прикрываться привычным холодом.
Я просто держал её.
А она, черт бы её побрал, впервые позволила это сделать.
Она стояла, уткнувшись лбом мне в шею, плечи дрожали. Я не знал, что делать — никогда не умел ничего объяснять, только ломать. Но сейчас не хотелось ломать. Хотелось, чтобы она перестала глотать слёзы, чтобы дышала ровно.
Мои пальцы сами нашли её волосы — тяжёлые, спутанные от ветра, тёплые. Рыжие пряди скользили между пальцев, как огонь, и я машинально перебирал их, будто это могло успокоить её, а может, и меня самого.
— Тише, — пробормотал я, чувствуя, как её дыхание сбивается. — Всё, рыжуля. Уже всё.
Она не отвечала, просто плакала — тихо, беззвучно. Иногда выдыхала что-то вроде «извини», и каждый раз у меня всё внутри сжималось.
Я говорил глупости, бормотал что-то вроде:
— Дурочка, ты сильнее, чем думаешь.
— Никто не имеет права заставлять тебя меняться.
— Просто дыши, слышишь?
Она не поднимала головы. А я стоял, слушал, как её рыдания становятся реже, мягче.
Пальцы всё так же путались в кудрях — я будто не мог остановиться, не мог отпустить.
Слишком тихо. Слишком близко.