Я впервые за долгое время почувствовал, что это не просто жалость, не просто привычка контролировать. Это какое-то странное спокойствие — от того, что она рядом и что я, чертовски неловко, но всё-таки держу кого-то не для того, чтобы удержать, а чтобы не дать упасть.
— Всё, — повторил я шёпотом. — Всё, рыжая. Дыши.
Она сделала глубокий вдох, потом ещё один.
Я почувствовал, как её пальцы осторожно сжали край моей футболки, будто проверяя, можно ли ещё остаться.
Она дышала неровно, но уже без рыданий. Я чувствовал, как её плечи под ладонями чуть дрожат, потом медленно опускаются, как будто тело наконец решило отпустить напряжение.
Волосы — эти сумасшедшие рыжие кудри — спутались, прилипли к её щекам. Я убрал одну прядь, смахнул влагу со щеки — движение получилось какое-то неуклюжее, чужое для меня.
— Так, — пробормотал я, — хватит с тебя слёз, рыжая. Не идёт тебе это.
Она едва заметно фыркнула, почти беззвучно.
— Я не обязана тебе нравится, — прошептала она, и голос прозвучал хрипло, будто от долгого молчания.
— А мне и не надо, чтобы ты старалась, — ответил я. — Просто будь собой.
Она чуть отстранилась, посмотрела на меня снизу вверх — глаза покрасневшие, ресницы мокрые, но уже не пустые. Там было что-то живое, упрямое.
— Ты всегда такой? — спросила она. — Всегда знаешь, что сказать?
Я усмехнулся, покачал головой.
— Нет. Просто говорю, что думаю.
Тишина между нами растянулась, но уже не резала, не давила.
Я чувствовал, как от неё идёт тепло, настоящее, человеческое — не показное, не выдуманное.
— Рыжая, — тихо сказал я, — ты когда-нибудь просто позволяла себе быть настоящей? Не сильной, не правильной, не нужной кому-то. Просто быть.
Она отвела взгляд, но не отстранилась.
— Не знаю, — ответила она. — Наверное, нет.
Я кивнул.
— Тогда начни сейчас.
Мы стояли так, пока ветер гнал пыль по дороге, пока где-то вдалеке гудела трасса.
Я держал её — не крепко, не как собственность, а просто чтобы она знала: рядом кто-то есть.
Пальцы сами нашли её волосы снова, привычно, будто я уже не мог не тронуть этот мягкий беспорядок.
И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне нравится это — не потому что она красивая, не потому что у неё рыжие кудри, а потому что в этих кудрях, в этой упрямой голове есть жизнь, которую я сам когда-то утратил.
Я усмехнулся, выдохнул.
— С ума схожу, — пробормотал я себе под нос.
Она подняла голову, вопросительно посмотрела.
— Что?
— Ничего, — отмахнулся я. — Просто, наверное, впервые вижу человека, который делает мне больно, не говоря ни слова.
Она нахмурилась, не поняла, и, наверное, это к лучшему.
Я не собирался объяснять.
Глава 11. Утро настоящей
«Будет ещё больнее тебя отпускать
Ведь что-то большее было в её глазах
Хочу достать, но мы на разных берегах»
MostEntoni, ЕГОР НАТС & Райс - Кома.
Восемь утра — самое адское время, чтобы вытаскивать кого-то из кровати, особенно если этот кто-то — рыжая, которая ненавидит всё живое до первой кружки кофе.
Я стоял у двери с бумажным стаканом латте, со знакомой Леной — стилистом, визажистом, спасателем женских образов и профессиональной занозой.
Лена тараторила о тенях, платьях и прочей хрени, а я просто ждал, когда дверь откроется.
Щёлкнул замок.
Лана выглянула из-за двери, растерянная, сонная, в пижаме с чертовыми котиками. Волосы торчали, как после бури.
— Что-то случилось? — спросила она сипло, зевая.
— Да, случилось, — усмехнулся я. — У тебя свидание.
— Сейчас восемь утра, Зароцкий. — Она прикрыла глаза рукой, как будто я был солнечным ударом. — Какое к чёрту свидание?
— Вечером. Но подготовка начинается сейчас, — сказал я, отталкивая дверь плечом и проходя внутрь. — Привыкай.
Она фыркнула, закатила глаза и пошла на кухню, волоча одеяло, как плащ.
Лена огляделась, вытащила планшет, начала открывать какие-то подборки платьев и макияжей.
— Так, — сказала она деловым тоном, — что с лицом? Предлагаю лёгкий вечерний макияж, можно чуть выделить глаза, добавить хайлайтер...
— Никакого макияжа, Гордская, — перебил я.
Лена подняла на меня глаза.
— Леш, она же...
— Гордская, я сказал. — Я подошёл ближе, опёрся рукой о стол. — Во-первых, у неё аллергия на всю эту химию, а во-вторых — я не собираюсь прятать то, что в ней самое лучшее.
— Натуральность? — скептически уточнила она.
— Именно, — сказал я. — Натуральность. И никакой грёбаной глянцевой пелены.