Да и вообще, когда я последний раз надевал смокинг? Даже пиджак пыльный доставал с антресоли, с руганью, с ворчанием. Мама, конечно, настояла. “Раз идёте в ресторан — выгляди как человек.” Как человек, мать его. А я, видимо, давно уже не выглядел как человек.
Когда останавливается такси, я понимаю, что сердце колотится, как будто внутри заведённый двигатель, который не умеет тормозить. Ладони вспотели, мысли скачут, и если бы кто-то сейчас спросил, почему я вообще всё это делаю — я бы не смог ответить. Надо было валерьянки хряпнуть. Или лучше — чего-то крепкого, для равновесия.
И вот, она выходит из машины. Лена, конечно, молодец — за это ей можно даже не предъявлять за цену. Рыжая... чёрт, я не ожидал. Это уже не та девчонка, что сидела в университете в оверсайзах и отмахивалась от мира. Не та, что закрывалась от меня, пряталась за словами, за колючестью. Это — что-то другое. Совсем другое.
Я смотрю на неё и понимаю, что просто не могу отвести взгляд. Длинные ноги, хрупкие и сильные одновременно, каблуки, от которых она будто стала выше не только ростом, но и духом. Платье. Чёртово платье. Мягкий фиолетовый оттенок, будто вечернее небо в момент перед дождём. Ткань ложится по её фигуре идеально — без пошлости, без показной красоты. Она не пытается быть эффектной, просто есть. Открытые ключицы, тонкая линия шеи, волосы, что спадают на спину, а передние пряди собраны в аккуратные жгутики. Всё просто. Всё честно. И, черт возьми, до безумия красиво.
Я не верю, что это она. Не верю, что это та самая Лана, которая когда-то не смотрела в глаза, говорила тихо и избегала света. И вдруг ловлю себя на мысли, что именно это — самое притягательное.
Она подходит ближе, неуверенно, аккуратно.
— Привет, — говорит она, опуская глаза, будто извиняется перед всем миром за то, что выглядит так красиво. Пальцами чуть дёргает подол платья, будто хочет спрятаться.
Я не могу ответить. Слова будто застряли где-то между горлом и сердцем. Я просто стою, смотрю, и впервые за долгие годы мне кажется, что всё внутри сжалось от какой-то... неуверенности. От ощущения, что вот это — не про игру, не про спор, не про контроль. Это — про жизнь. Настоящую, блядь, жизнь.
— Ты... изумительная, — выдохнул я, чувствуя, как непривычно звучит мой собственный голос.
Провёл рукой по волосам — дурацкая попытка выглядеть спокойно, хотя внутри всё рвётся.
Ей некомфортно. Я это вижу. Каждое движение выдаёт — ей хочется спрятаться, убежать, раствориться в толпе. Она не привыкла к взглядам, к вниманию, к этим дурацким правилам красоты. Я делаю шаг ближе, протягиваю букет. Эустомы. Всё-таки выбрал правильно. Эти цветы не кричат, не требуют восхищения, не спорят с красотой. Они просто подчёркивают её.
Она берёт букет осторожно, будто боится его сломать.
— Спасибо, — тихо говорит она.
— Не благодари, — усмехаюсь я, чувствуя, как уголок губ сам тянется в улыбку. — Просто... хотел, чтобы они были не хуже тебя.
Она поднимает взгляд — на секунду, всего лишь на секунду. И я ловлю этот взгляд, как удар током.
В нём всё: растерянность, страх, настороженность, этот проклятый внутренний свет, который выдает её, даже когда она молчит. И ещё что-то — то, что бьёт прямо в грудь, будто кто-то сжал сердце рукой.
Между нами будто натянулась нить — невидимая, но ощутимая. Ветер дует, подхватывает её волосы, и я смотрю, как они играют на свету, как падают на лицо, как пряди цепляются за губы. Я ловлю каждое движение, как идиот, будто от этого что-то зависит. А запах… чёрт, этот запах — груши, гардении, немного ванили, немного чего-то домашнего, чистого. От него хочется закрыть глаза и вдохнуть глубже, как будто этот воздух может вытеснить всю грязь, что во мне накопилась за эти годы.
Не торопи, не трогай, не ломай — орёт в голове голос. А тело всё равно тянется к ней. Глаза скользят по шее, по ключицам, по этим губам — мягким, чуть прикушенным, будто она боится улыбнуться. Я чувствую, как внутри поднимается волна — не нежности, нет, чего-то дикого, почти хищного, от чего хочется шагнуть ближе, просто почувствовать тепло её кожи под своими пальцами.
— Ты замёрзла, — говорю, не потому что беспокоюсь, а потому что надо хоть что-то сказать.
— Это нервы, — отвечает тихо, опуская взгляд. — Не обращай внимания.
Нервы. Конечно. А у меня, видимо, не нервы. У меня просто тело отказывается слушаться, разум не справляется, а я стою, как идиот, будто впервые вижу девушку.
— Пойдём. — бросаю коротко и иду к двери.
Ресторан блестит, стекло, огни, всё дорого, всё бездушно. Я подхожу, открываю дверь, держу её, как положено, а она не идёт. Стоит, теребит подол платья, будто хочет спрятаться от мира. И я понимаю — она не из тех, кто привык быть в центре внимания. Она вся в себе, закрыта, уязвима, и в этом есть какая-то неправильная притягательность.