Блядь. Я видел сотни женщин в платьях — одни старались быть красивыми, другие — доступными, третьи — уверенными. Но ни одна не зацепила. А эта... эта тихая, упрямая... с глазами цвета янтаря и с сердцем, которое бьётся, как пойманная птица, — почему-то остаётся в голове.
Я возвращаюсь. Не думаю. Просто делаю шаг, второй. Становлюсь ближе. Обхватываю её лицо ладонями — осторожно, но так, чтобы она почувствовала мою силу. Чтобы знала: я здесь, рядом, я держу её, и ей нечего бояться.
Кожа теплая, мягкая. Щёки чуть дрожат. Я провожу большим пальцем по скуле, потом по щеке, запоминаю каждую веснушку, каждую линию, будто рисую карту, по которой потом смогу найти её снова, если потеряю.
— Рыжуля, — говорю тихо, неожиданно даже для себя.
Без насмешки, без злости.
Слишком мягко.
Слишком... по-настоящему.
— Ты очаровательная. — Слова сами выходят, хотя я обычно таких не говорю. Я слышу свой голос, будто он принадлежит другому. — Представь, что кроме нас никого нет. Тебя никто не видит, кроме меня.
Я чувствую, как она делает шаг — неуверенный, почти детский. И вот, между нами всего несколько сантиметров, потом — дыхание, потом — движение. Я беру её за руку, пальцы холодные, тонкие, будто фарфоровые. Она не отдёргивает, просто кивает едва заметно, как будто соглашается не со мной, а с самой собой. И мы идём.
Дверь открывается, и нас обдаёт волной тепла, света и какого-то слишком правильного запаха — вина, духов, свежего хлеба. Всё чересчур выверено, бездушно, с налётом фальши, от которой мне обычно спокойно. Обычно — но не сейчас.
Пока мы входим, я замечаю, как головы поворачиваются — мужчины, официанты, даже женщины из-за своих бокалов. Все смотрят на неё. И мне это не нравится. Совсем. Хочется накрыть её пиджаком, спрятать от чужих глаз, чтобы никто, кроме меня, не видел, как эти огненные кудри падают ей на плечи, как платье подчеркивает талию, как глаза бегают по залу, будто она ищет выход.
Она идёт рядом, тихо, чуть ссутулившись, плечи напряжены, пальцы сжаты. Я чувствую, как дрожит её ладонь, и от этого что-то внутри сжимается. Хочется сказать: «Не бойся, всё под контролем», но язык не поворачивается. Я не умею утешать. Я умею командовать, резать словами, а не лечить ими.
— Добрый вечер, господин Зароцкий, — администратор улыбается слишком широко, как будто я какой-то чертов инвестор, а не человек, который просто пытается не облажаться на свидании. — Ваш столик готов.
Она говорит это так вежливо, будто ничего особенного, а я чувствую, как Лана рядом замирает, как будто ей хочется исчезнуть. Всё это пафосное, блестящее, шумное пространство давит на неё. На неё, которая привыкла к книгам, к тишине, к кофе в дешёвой кружке, к людям, которые не поднимают на неё голос.
Официант ведёт нас через зал. Полированный паркет блестит, от ламп отражается свет, мягкая музыка тянется где-то на заднем фоне. Я вижу, как она старается идти ровно, как держит голову, но взгляд всё время вниз — на свои каблуки, будто боится оступиться. Каждый её шаг — маленькая победа над страхом. И я ловлю себя на том, что горжусь ею. Чёрт побери, горжусь.
Я иду рядом, чуть впереди, делая вид, что мне всё равно, что я просто веду её, как любую другую. Но внутри всё иначе. Каждый сантиметр расстояния между нами будто растягивает нить, которая связывает нас, и я чувствую её напряжение, как своё. Она будто бы впитывает всё — запахи, звуки, взгляды — и при этом будто сжимается, прячется в себя.
— Всё нормально? — шепчу, когда официант на секунду отворачивается.
Она кивает, не поднимая головы. Но я вижу, как дрожит её подбородок. Как глаза становятся влажными, будто она на грани.
— Смотри на меня. — тихо, но твёрдо.
Она поднимает взгляд, и в нём — этот живой, беззащитный свет.
— Я рядом, слышишь? — добавляю уже мягче.
Она кивает снова, и я вижу, как её плечи чуть расслабляются.
Нас ведут к столику у окна. Белая скатерть, свеча, тонкие бокалы. Всё будто из другого мира — того, где люди притворяются счастливыми и пьют вино за успех. Я ненавижу такие места. Но именно сюда хотел её привести — показать, что она заслуживает не дешёвой закусочной, не пиццы на вынос, а лучшего.
Официант отодвигает стул, Лана садится неловко, задевает рукой бокал, чуть смущается. Я вижу, как её щеки заливает краска, как она опускает взгляд в скатерть. И чёрт... Это так красиво. Настояще. Никаких масок, никакого «глянца» — просто она, вся в смущении, с дрожью в пальцах и сердцем, которое я, кажется, начинаю слышать.