Она смущается, глаза сразу вниз, щеки вспыхивают. И мне это нравится. Слишком. Нравится её растерянность, это внутреннее колебание — как будто она борется сама с собой: остаться или сбежать. Я всегда был тем, кто давил, подчинял, ломал. А сейчас я просто смотрю и ловлю кайф от того, что её нельзя сломать — она гибкая, как сталь под огнём.
К нам подходит официантка. Я киваю, не давая Лане даже взглянуть в меню.
— Для девушки — салат с уткой, для меня — стейк прожарки medium rare, — говорю я без тени сомнения. — Вино — сухое, красное. Бутылку.
— Я не уверена, что хочу... — тихо произносит она.
— Хочешь. — отрезаю. — Сегодня — хочешь.
Она хочет возразить, но я вижу, как она выдыхает и сдаётся. Не потому что боится — нет. Просто устала защищаться.
Официантка уходит, а я смотрю на Лану. Она опускает взгляд, пальцами крутит салфетку, пытается отвлечься, но я чувствую, как напряжение между нами становится почти осязаемым.
— Ты не любишь, когда тебе приказывают, да? — спрашиваю я, голос становится ниже, мягче, но с тем же металлическим оттенком.
— Не люблю, — отвечает она, глядя на меня прямо, уже без смущения. — Но иногда... это даже удобно.
Я усмехаюсь, глухо, с каким-то тёплым раздражением.
— Ты странная, Стрельцова. Совсем не такая, как я думал.
— А какая я, по-твоему?
Я провожу пальцем по краю бокала, глядя сквозь вино.
— Настоящая. А это редкость. Люди давно научились быть удобными, но не настоящими.
Она молчит. И только уголки губ подрагивают — то ли от улыбки, то ли от чего-то другого. И вдруг я понимаю, что больше не чувствую себя тем холодным, дерзким ублюдком, которым привык быть. Рядом с ней я будто другой.
Когда официант вернулся с блюдами, ресторан был уже наполовину заполнен — гул голосов, звон посуды, запах вина, духов, прожаренного мяса. Все вроде бы как обычно, но для меня — будто в тумане. Каждое её движение, каждый жест, каждое слово — я ловлю, как будто впервые вижу живого человека.
Она сидела прямо, но я видел — плечи всё равно напряжены, руки сжаты, глаза бегают. Я сделал глоток вина и откинулся назад.
— Расслабься, рыжая. Здесь все такие, как мы. Просто делают вид, что лучше.
Она посмотрела на меня поверх бокала, чуть прищурившись.
— Как мы? То есть ты тоже делаешь вид?
Я усмехнулся.
— Я профессионал в этом деле. Могу улыбаться, когда хочется разбить стакан об чью-то голову. Могу быть вежливым, когда презираю собеседника. Могу выглядеть спокойным, когда внутри всё кипит.
— И зачем?
— А иначе сожрут, — ответил я, не раздумывая. — Мир не любит слабых.
Она чуть нахмурилась.
— Может, он просто не любит фальшивых?
И тут я на секунду замер. Как будто она врезала не кулаком, а словом. Прямо в солнечное сплетение.
— У тебя острый язык, Стрельцова. — усмехнулся я, пряча раздражение за тоном.
— А ты просто не привык, когда тебе отвечают, — спокойно бросила она.
Чёрт, да она не боится. Даже когда ей страшно — всё равно спорит. И это почему-то заводит сильнее, чем должно.
— Ладно, сдаюсь, — сказал я, поднимая бокал. — За честность. Пусть она тебя хоть когда-то спасёт.
Она чуть улыбнулась. Настояще, без натянутой вежливости. И впервые за весь вечер я услышал её смех — короткий, звонкий, лёгкий. Как будто где-то рядом упала капля дождя и разбилась о стекло.
Смех Стрельцовой. Моя новая зависимость.
Мы ели молча, но это было то молчание, где не нужно ничего доказывать. Я смотрел, как она осторожно подносит вилку ко рту, как морщит нос, когда вино кажется слишком кислым. Всё в ней было неправильно — не так, как “должно”. И именно это, сука, и было идеальным.
— Лана, — произнёс я после паузы, наклонившись вперёд.
— Что?
— Перестань прятаться. Ты всё время как будто держишь оборону.
— А что мне делать? — в её голосе впервые появилась усталость. — Я всю жизнь жила с этим. Привычка.
Я долго смотрел на неё, потом выдохнул:
— Ну тогда я тебя научу жить без брони.
Она подняла глаза.
— И что мне за это будет, Зароцкий?
— Ничего, — ответил я тихо, почти хрипло. — Просто однажды ты сама посмотришь в зеркало и не захочешь отводить взгляд.
Она не ответила. Только кивнула, будто что-то поняла.
Потом официант принёс десерт. Шоколадный мусс, на двоих. Она рассмеялась, увидев ложку.
— Ты специально?
— Нет, — соврал я.
На самом деле — да. Хотел, чтобы она попробовала первой. Хотел, чтобы я мог смотреть, как она ест, как тает шоколад на её губах. Хотел, чтобы хотя бы раз за весь вечер она почувствовала себя девушкой, а не тенью своей сестры.
И вот она улыбается, берёт ложку, пробует. Я смотрю на это и понимаю — всё, что я знал о желании, до этого момента, было просто игрой. А это — уже что-то другое. Глубже. Тише. Опаснее.