После того свидания — короткого, почти случайного, но до боли настоящего — и того первого поцелуя, который, казалось, длился вечность, хотя на деле, наверное, не больше пяти секунд, я избегала Лёшу как могла. Избегала не потому что мне было мерзко или неприятно — нет, наоборот, всё было слишком правильно, слишком сильно, слишком опасно. Я боялась себя рядом с ним, своих дрожащих рук, своего взгляда, который предательски искал его в толпе, боялась, что выдам всё — каждую слабость, каждую трещину.
Те лекарства, что он купил в субботу, помогли — странно, но помогли, как будто даже таблетки слушались его голоса. Горло перестало болеть, кашель отступил, а я, вместо того чтобы радоваться выздоровлению, чувствовала только растерянность. Будто болезнь была оправданием, а теперь его не стало, и мне нужно было снова столкнуться с реальностью — с ним, с нашими взглядами, с той невыносимой тишиной между нами.
В понедельник мы кое-как защитили проект по психологии. Он говорил — спокойно, уверенно, с этой своей чертовски красивой бархатной интонацией, от которой у меня буквально подкашивались колени. А я старалась смотреть куда угодно, только не на него. На слайды, на пол, на ручку в руках, но, как ни пыталась, всё равно ловила себя на том, что украдкой любуюсь им — его профилем, тем, как двигается кадык, когда он говорит, тем, как легко и естественно он улыбается.
Когда всё закончилось, я сбежала. По-настоящему — почти бегом, сжимая в пальцах папку с документами, будто это могло защитить меня от собственных чувств. Потом ещё несколько дней долечивалась дома, стараясь убедить себя, что просто устала, что всё это пройдёт.
Агния приходила почти каждый день. С порога — новости, смех, сплетни, запах кофе и сигарет. Она говорила, что видела Лёшу с Мариной с третьего курса — как он обнимал её возле столовой, как улыбался. А у меня в груди всё оборвалось. Сначала я не поверила, отмахнулась, мол, показалось. Но потом, когда осталась одна, слова Агнии начали расползаться внутри, как яд, разъедая все надежды.
Неужели вот так просто? После всего — просто пошёл дальше?
И ведь я же знала, знала, что нельзя было верить, что нельзя было подпускать его так близко. Но всё равно, как дура, позволила себе чувствовать.
Да что ты думала, Стрельцова? Что ты, такая вся поломанная, уставшая, с усталыми глазами и кашлем, нужна кому-то? Да плевать он хотел на тебя. Ты — просто случайность, просто совпадение.
Так и прошло время. Я лечилась, потом делала вид, что занята, потом просто избегала его в университете. Осень текла, как густой мед, вязкая и холодная. Октябрь подошёл к концу.
Хэллоуин. Самый ненавистный мой праздник. Все эти фальшивые улыбки, костюмы, пластмассовые черепа и дешёвая мишура — всё это раздражало до тошноты. Но Ляля, моя вечная оптимистка, утащила меня в магазины, заставила купить сладости, платья, какие-то смешные ободки с рогами. И, к моему удивлению, я не сопротивлялась. Наверное, просто устала от своей горечи.
Сегодня к нам пришла Агния. Ввалилась, как обычно, без стука, в своём длинном пальто, с бутылкой вина и пачкой фильмов ужасов. Кричала с порога, что «сегодня будем орать до утра», а Ляля только хохотала и носилась по кухне, наливая сок, вино, путая бокалы и чашки. Я смотрела на них обеих — на этих двух девчонок, таких живых, шумных, ярких — и чувствовала, как внутри что-то смягчается, как будто боль отпускает. Пусть на минуту, но отпускает.
— Нет, Ляль, ты представляешь, он так мне и говорит! — смеялась Агния, смеясь громко, звонко, будто весь воздух вокруг наполнялся её беззаботностью. Она жестикулировала, размахивала руками, волосы выбивались из косы, а глаза блестели живым огнём, как всегда, когда она рассказывала свои истории.
Ляля, моя маленькая, всегда внимательная сестра, слушала её с неподдельным интересом, кивая, хмуря брови, вставляя короткие реплики. А я... я пропустила половину рассказа. Всё происходящее будто происходило где-то в другой реальности, а я — за стеклом, на расстоянии, в своём вязком коконе мыслей, которые возвращали меня туда, куда я так не хотела возвращаться.
Всё казалось легким и смешным, но где-то под этим смехом у меня внутри шевелилась боль. Та самая, которую я уже вроде бы придавила, загнала поглубже, утопила под рутиной, под лекарствами, под кофе, под бессмысленной суетой. Но сегодня она снова подняла голову. Может, из-за вина. Может, из-за усталости. А может, просто потому что Лёша всё ещё жил во мне, как заноза, как дыхание, от которого не избавиться.