— Какой ужас, — сказала Ляля с искренним возмущением. — И он даже не извинился?
— Нет! — рассмеялась Агния, — даже глазом не моргнул.
И они снова засмеялись обе, а я только криво улыбнулась, делая вид, что тоже в теме. Вино в бокале было сладким, почти липким, и я ловила себя на мысли, что хочу просто забыться — хоть на пару часов, хоть до утра.
Мы включили телевизор. Агния, как всегда, взяла всё под контроль — быстро нашла фильм, загрузила его, развалилась на диване, вытянув ноги и ухмыльнувшись:
— Ну что, дамочки, готовьтесь визжать.
Я засмеялась, взяла горсть попкорна, устроилась рядом. Свет лампы мягко ложился на стены, на наши лица, а за окном уже давно стемнело, и редкие прохожие в костюмах ведьм и вампиров проходили по улице, смеясь и гремя пакетами с конфетами. Хэллоуин. Праздник, который я ненавидела. Праздник, который всегда казался мне какой-то показной маскарадной ложью — как будто все надевают не просто костюмы, а новые лица, временные, чтобы спрятать, что у каждого внутри своё чудовище.
Фильм начался. Уродливая кукла Чаки оскалилась с экрана, и мы, как дурочки, подпрыгивали на месте, визжали, хохотали. Даже когда звонили в дверь — от каждого резкого звука у нас вздрагивали плечи.
— Сладость или гадость! — визжали дети, стоя на пороге, в своих нелепых масках.
Я улыбалась, сунула им в корзинки конфеты, и на мгновение стало светло на душе — может, от детского смеха, от того, что хоть кто-то сегодня просто счастлив.
Первая часть фильма закончилась. Потом вторая. Вино потихоньку грело изнутри, мягко, но уверенно. Агния болтала без умолку, Ляля смеялась, а я чувствовала себя впервые за долгое время… спокойной. Почти.
Когда позвонили в дверь снова, я даже не удивилась. Мысль была простая и усталая: ну сколько можно, дети.
— Ляля, открой, — сказала я, лениво растягивая слова.
— Лентяйка! — засмеялась сестра, вставая. — Ладно, иду.
Я устроилась поудобнее, слушая, как она шаркает по коридору. Где-то рядом Агния что-то рассказывала, смеялась, а я уже почти не слушала.
И вдруг — этот голос.
Знакомый. До дрожи.
Тот самый, от которого у меня внутри всё когда-то переворачивалось, сжималось и рвалось наружу.
— Сладость или гадость, мелкая? — спокойно, чуть насмешливо, как будто время и не шло.
Мир замер. Даже фильм будто притих на заднем плане, а я не сразу поняла — это сон? воспоминание? или…
— Ты что здесь делаешь? — услышала я голос сестры, настороженный, чужой.
— Мне нужна Лана.
Тихо. Просто, без лишних слов. И в этих трёх словах будто всё — боль, сожаление, усталость, вина, желание. Я не знала, что именно. Я только почувствовала, как под грудной клеткой стало тесно, как будто воздуха не хватило.
— Ты ей не нужен, — резко ответила Альбина, и я услышала, как она скрестила руки, её тон стал твёрдым, колючим.
— Мелкая, не беси. Позови свою сестру, — сказал он, и голос его чуть дрогнул, будто где-то там, под всей этой уверенной маской, пряталось нечто другое — что-то живое, хрупкое.
Я не сразу поняла, что делаю. Просто встала. Ноги будто не слушались, голова кружилась — от вина, от страха, от его близости.
Комната поплыла перед глазами, и я пошла. Шаг. Ещё шаг. Полог пледа соскользнул с плеч, а пол под ногами казался ледяным.
В коридоре стояла Альбина, маленькая, но упрямая, с сжатыми кулаками. Перед ней — он. Лёша. В чёрной куртке, с растрёпанными волосами, с усталым взглядом, в котором я узнала всё.
— Ляля, иди, — сказала я тихо, но так, чтобы не прозвучало просьбой.
Она обернулась на меня, в глазах тревога.
— Если что — зови, — сказала она, и, бросив последний взгляд на него, ушла в комнату.
И вот мы остались вдвоём.
Он провёл рукой по волосам, нервно, как будто этот жест мог хоть немного собрать мысли, и тяжело вздохнул. Воздух между нами стал густым, тёплым и тревожным. Его взгляд — уставший, осунувшийся, но по-прежнему прожигающий — скользнул по моему лицу, будто искал в нём ответ, разрешение, хоть что-то, что позволит ему остаться.
— Рыжая… — сказал он тихо, с хрипотцой, в этом голосе звучало всё: усталость, вина, желание и та самая бесконечная нежность, которую я так боялась узнавать. — Мы можем поговорить? Наедине.
Я молчала. Несколько секунд просто стояла, будто оцепенев, не зная, что ответить. Потом, машинально, как будто кто-то другой управлял моими движениями, я сунула ноги в домашние тапочки, потуже завернулась в плед и, не глядя на него, открыла дверь, выходя на лестничную клетку. Дверь за собой я прикрыла, аккуратно, почти неслышно, так чтобы ни Ляля, ни Агния не услышали, чтобы не пришлось объяснять, чтобы никто не видел то, что сейчас творилось у меня внутри.