В подъезде пахло холодом, сыростью и осенью. Где-то наверху мигала тусклая лампа, и её дрожащий свет разрывал темноту на лоскуты. Я подняла глаза — он стоял напротив, всего в паре шагов, ссунув руки в карманы куртки, и от него пахло алкоголем, но не резко, не отвратительно, а как-то… по-человечески, как от человека, который просто больше не смог держать в себе и решил напиться, чтобы хоть немного заглушить себя.
— Ты пьян? — спросила я, и в голосе моём прозвучало больше тревоги, чем упрёка.
— Немного, — усмехнулся он, и уголок губ дрогнул в знакомой, опасной улыбке.
Я закатила глаза, пытаясь спрятать дрожь в руках.
— Разве ты не должен быть с Мариной?
Он чуть приподнял брови.
— Агния уже донесла? — выдохнул он, не удивляясь, как будто всё знал заранее. — Не удивлён. У меня с ней ничего не было.
— Мне плевать, — сказала я быстро, почти грубо, но слова прозвучали фальшиво даже для меня самой.
Он улыбнулся — как-то по-мальчишески, мягко, с тем самым выражением, из-за которого я когда-то и перестала дышать.
— Ты ревнуешь, рыжуля.
— Не ревную, — выдохнула я, отводя взгляд.
— Ревнуешь, — сказал он тихо, и шагнул ближе.
— Нет. Просто ты сначала целуешь меня, а потом... — начала я, но он не дал договорить.
Он просто взял и приблизился, резко, без предупреждения, как будто все эти недели, все эти слова, все эти мои попытки избежать его вдруг потеряли смысл. Он притянул меня к себе так, что воздух вышибло из груди, и его губы накрыли мои — жадно, горячо, без остатка.
Это не был тот поцелуй, что был тогда — робкий, осторожный, как будто он боялся спугнуть. Этот был другим. В нём было отчаяние, голод, злость, нежность, вина — всё сразу. Он дышал быстро, неровно, руки его дрожали. Одна рука скользнула мне на талию, крепко, властно, будто он боялся, что я исчезну, а вторая — в волосы, сжала их, потянула, заставив поднять голову выше.
Я стояла, не двигаясь. Просто стояла, как статуя, будто тело не слушалось, будто разум пытался оторваться от происходящего, но сердце било в груди как сумасшедшее, как будто именно в этом ударе пульсировала вся жизнь.
И в тот момент я поняла — сколько бы я ни врала себе, сколько бы ни строила из себя холодную, равнодушную, я скучала. Безумно скучала. По нему, по его рукам, по его запаху, по тому, как мир перестаёт существовать, когда он рядом.
Он оторвался от моих губ, на секунду, выдохнул — горячо, тяжело, с каким-то странным надрывом:
— Они не ты…
И снова — губы к губам. Более мягко, но всё так же безумно.
Я чувствовала, как его пальцы скользнули по моей спине, как дыхание сбилось, как холодный воздух подъезда стал невыносимо тёплым. И всё моё тело, каждая клетка, каждая прожилка будто кричали: не делай этого, не верь, не начинай снова, но сердце… сердце снова шагнуло к пропасти.
Когда он отстранился, я стояла, опустив глаза, не в силах выдавить ни слова. Воздух вокруг будто стал густым, вязким, и каждый вдох давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони дрожали, будто внутри всё ещё звучал его поцелуй — тяжёлый, отчаянный, слишком живой. Слёзы подступали к глазам, но я не позволяла им упасть. Нет. Только не при нём. Не сейчас.
— Зачем ты пришёл, Лёша? — прошептала я, едва слышно, будто боялась, что мой голос предаст меня. — Зачем снова всё это?
Он молчал. Просто смотрел на меня, как будто видел впервые, и в этом взгляде было столько боли, столько тихого, мужского отчаяния, что мне хотелось одновременно крикнуть и обнять. Потом он поднял руку и провёл пальцами по моему лицу, медленно, по щеке, по линии губ, так бережно, будто боялся, что я рассыплюсь от одного прикосновения.
— Без тебя я не могу, Стрельцова, — выдохнул он. Голос хриплый, тёплый, слишком искренний. — Ты каким-то способом всё во мне перевернула. Я такой дурак, рыжая.
Я горько усмехнулась, отводя взгляд, чтобы не утонуть в его глазах.
— Возвращайся к Марине, — прошептала я, больше для того, чтобы защититься, чем действительно оттолкнуть.
Он усмехнулся, тихо, почти по-детски, и шагнул ближе. Его серые глаза — тёплые, тревожные — искрили нежностью, такой открытой, что она пугала. Я не привыкла к этому, не умела принимать.
— Мне она не нужна, — сказал он, глядя прямо на меня. — Мне нужна ты.
Он произнёс это так просто, без театра, без пафоса, будто это аксиома, которую не нужно доказывать. И я видела, что он не лжёт. Видела по тому, как дернулась его губа, как дрогнул голос, как он не мог стоять спокойно.