Но я не могла позволить себе снова поверить. Я слишком хорошо знала, чем заканчиваются такие признания. Слишком хорошо помнила, как больно потом жить с этими словами, когда человек уходит, а ты остаёшься с обломками.
— Давай... попробуем построить отношения, — сказал он, с трудом подбирая слова, будто боялся, что я сразу рассмеюсь. — Давай начнём встречаться, Лана. Просто попробуем.
Я подняла глаза, встретилась с его взглядом, и мне стало физически больно от того, как он смотрел — как будто видел во мне что-то, чего я сама не могла в себе найти.
— Нет, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я не хочу, чтобы ты играл с моим сердцем, Зароцкий. Я не вынесу этого. Видеть, как ты с другими девушками, как обнимаешь их… ты даже не понимаешь, как это больно.
Он резко провёл рукой по волосам, вздохнул.
— Да я вернее любого пса, — сказал он грубо, отчаянно. — Да, я хотел заменить тебя Мариной, не спорю. Хотел забыть, выбить тебя из головы хоть чем-то. Но, чёрт возьми, не получилось! После того поцелуя ты начала меня избегать, а я выбросить тебя не могу из башки. Что мне прикажешь делать, Лан? Ты меняешь меня, слышишь? Делаешь лучше.
Я усмехнулась, но смех вышел горьким, как яд.
— Да посмотри на себя и на меня, Лёша. Это же абсурд! — сказала я, глядя прямо в его глаза. — Мы — как из разных миров.
Он качнул головой, чуть прищурившись.
— Плевать мне на других, — сказал он уверенно, почти спокойно, но с той внутренней силой, от которой у меня перехватило дыхание. — Для меня существуешь только ты. Какая бы ты ни была — со своими страхами, с твоим острым языком, с твоим чертовым упрямством.
— Зароцкий… — прошептала я, но не смогла закончить.
Он шагнул ближе, и теперь между нами не было расстояния. Только его дыхание — горячее, как лето, и моё — прерывистое, сбитое. Он опустил взгляд, тихо сказал:
— Всё, что ты ненавидишь в себе, мне это нравится. Всё, что ты прячешь — эти твои слабости, эта твоя боль, — я вижу их. И мне не противно. Я пытаюсь тебе показать, Лан. Показать, как вижу тебя я. Своими глазами.
Я невольно подняла руку, этот застенчивый, неосознанный жест обычно служил мне для отстранения, для возведения привычной стены между собой и потенциальной болью или неловкостью, будто хотела остановить этот напор его присутствия, его слов, его непонятной для меня заинтересованности. Но пальцы, предательски слабые, дрогнули, и вместо останавливающего барьера они осторожно коснулись его груди, прямо там, где, казалось, скрывалась самая суть этого сложного, дерзкого, но неожиданно притягательного человека.
Под чувствительными подушечками, которые редко отваживались на такую открытую близость, я ощутила непоколебимое тепло, распространяющееся от его тела, и мощный, стабильный ритм его сильного сердца — ровный стук, который контрастировал с беспорядочным хаосом внутри меня. Он нежно, без нажима, положил свою большую, теплую ладонь поверх моей, не сжимая, не принуждая, просто фиксируя этот нежданный, хрупкий момент соединения — как будто это был наш, только нам понятный язык, особый диалект кожи и пульса, доступный без единого слова.
— Леш... — едва слышно выдохнула я, поднимая взгляд и встречаясь с его насыщенными, пронзительными глазами, в которых смешивались холодный расчет и что-то доселе незнакомое, трепетное, пробуждающее.
— Ммм? — этот низкий, гортанный звук, скорее вопрос, чем ответ, отдался дрожью где-то глубоко под ребрами, разрушая последние остатки моей оборонительной скованности.
— Поцелуй меня... — слова сорвались неожиданно смело, наглые в своей простоте и отчаянной потребности, прозвучав почти как приказ, который не требовал обсуждения, только исполнения. Это было первое открытое желание, которое родилось во мне за долгие, долгие годы самозаточения.
И он словно только этого и ждал. Мгновенно исчезла вся его напускная отстраненность, его хищная настороженность. Медленная, чувственная, победоносная улыбка поползла по его красивому, идеально очерченному лицу, обещая все сразу и ничего не спрашивая взамен. И в следующую оглушительную, необратимую минуту он сгреб меня в охапку — резко, но небольно, словно забирая свою законную добычу — и его горячие, властные губы накрыли мои.
Я тонула в этом поцелуе, в этом моменте абсолютного отрешения. Мне безумно нравилось все: его поцелуи, жадные, требующие, но в то же время такие мягкие и осторожные в самом начале, его сильные и уверенные руки, обвившие меня с неожиданной собственнической страстью, его объятия, которые укутывали меня ощущением непривычной безопасности и тепла. Подчинившись этому внезапному, стихийному порыву, я приоткрыла губы, пропуская его язык навстречу моему — еще одно новое, незнакомое ощущение доверия и открытости. И в тот момент, когда его обжигающий, настойчивый язык встретился с моим, внутри взорвался настоящий фейерверк чувств: волны горячего желания и сладкой нежности нахлынули, сметая все мои прежние запреты и сомнения.