Я инстинктивно зарылась пальцами в его мягкие, немного колючие волосы на затылке, слегка сжимая их, чтобы усилить ощущение, чтобы удержать его ближе, навсегда зафиксировать этот пьянящий момент. Во мне словно вдруг проснулась неведомая мне ранее женщина, страстная, опытная, та, которая умеет целоваться в засос — глубоко, жадно, отдавая себя всю, без остатка, растворяясь в ощущениях, забывая о внешнем мире и обо всех своих комплексах, оставляя только его губы, его руки и этот безумный, захватывающий ритм наших сердец, бьющихся как одно.
Глава 14. Моя ставка
«Что не важна любовь, когда пусто внутри
Вот почему все песни только о плохом
Даже когда с тобою влюблены»
ЕГОР НАТС feat. Mental affection - Соврал.
Алексей.
Мне кажется, я, черствый и циничный кусок льда, который видел и пробовал всё, никогда, никогда в своей жалкой и бессмысленной жизни так не радовался поцелуям, как с этой нелепой, скромной стрелкой. Возбуждение пришло мгновенно, бесцеремонно, сметающе, словно удар током, внезапный, жестокий, физически нестерпимый. Да такого дикого, неконтролируемого эффекта, такой животной реакции, клянусь, даже от виагры нет, а я, поверьте, знаю, о чем говорю. Еб вашу мать! Что она делает со мной, эта наивная дурочка в мешковатых тряпках?
Я резко оторвался от ее припухших, горячих губ, и это было мучительное, выстраданное решение, порожденное невыносимым желанием продолжить, но точно не здесь, не на этой проклятой, душной лестничной клетке, не в этом ее дурацком, но потрясающе эротичном костюме дьяволенка, который только сейчас я увидел во всей его бесстыдной красе. До этого момента я фиксировался только на глазах и губах, полностью игнорируя одежду, считая ее очередной жалкой попыткой спрятаться.
Красное платье, откровенно обтягивающее, дерзко кричащее о всех ее достоинствах, открывало вид на очень красивые, полноватые, аппетитные бедра, которые уже запомнились моей руке в той реке. Платье беспощадно подчеркивало ее животик, который, да, слегка выпирал соблазнительным холмиком — и это, черт возьми, было настолько непривычно и настолько заводяще, настолько далеко от скучных шаблонов. И грудь — пышная, аппетитная, почти вываливающаяся из этого непродуманного декольте. БЛЯДЬ! На голове у нее рожки, дьяволенок ахуенный, настоящий вызов, насмешка над моими же словами о «жирной корове». Я жадно оценивал ее, как хищник, который наконец сорвал защитную обертку с самого желанного куска.
Я усмехнулся, этот невольный, усталый смешок был смесью триумфа и полного отчаяния. А она, только сейчас, после поцелуя, осознала всю степень своей обнаженности в этом костюме. Вся покраснела, ее рыжие пряди будто стали ярче, и она забилась в свой спасительный плед, снова пытаясь закутаться, скрыться, вернуть прежнюю стену. Но я мягко, но абсолютно непреклонно убрал ее суетливые руки.
— Оставь. — попросил я, и в этом единственном слове смешались грубая власть, нежность, которую я не имел права чувствовать, и требование безусловной открытости. Теперь я хочу видеть всё.
Я окончательно слетел с катушек. Мой первоначальный план сгорел дотла, превратился в ничтожный пепел. Ее губы были припухшими, алыми от наших поцелуев, и это прекрасное, опьяняющее чувство собственника — понимать, что только я, и никто больше, касался этих губ — затопило меня. Но мне надо было решить, как быть. Я должен был выиграть спор, забрать эту несчастную штуку баксов и свалить из ее жизни, забыть ее, как досадное недоразумение.
Но, глядя в эти золотистые, янтарные глаза, которые сейчас светились искренним смущением и хрупким доверием, я не могу уже так поступить. Безразличие сменилось пугающей привязанностью. Она стала, черт возьми, частью моей никчемной, пустой жизни, незапланированной переменной, и только она, и никто другой, является светом, холодным, но спасительным огнем в этой бесконечной тьме.
— Может... ты хочешь... войти? Посидеть с нами? — сказала она, волнуясь, убирая непослушную кудряшку с лица, не отрывая от меня взгляда, полного надежды. Ее голос дрожал, и это было трогательно до боли.
Я взял ее руку, которая дрожала сильнее, чем раньше, и слегка сжал, отвечая ей всем своим существом, разрушая последние баррикады своего бессердечия.