Лана была без настроения, сидя притихшая, и уже весь фильм смотрели в тяжелом, виноватом молчании. Она больше не хихикала. Я даже половину экрана не смотрел, мимолётно бросая взгляды на стрелку, пытаясь уловить всю степень ее сомнений, пытаясь понять, как исправить то, что уже невозможно исправить. Внутри меня бушевала настоящая буря из вины, гнева на этих двух правдорубок и ненависти к самому себе.
— Все хорошо? — тихо спросил я, как только Ляля и Агния исчезли в проеме кухни, оставив за собой напряженную, наэлектризованную тишину. Мой голос был непривычно мягким, лишенным всякой дерзости, потому что я чувствовал себя виноватым до кончиков пальцев.
— Не бери в голову. — ответила она, но слишком быстро, слишком неубедительно. Ее глаза были задумчивыми, золотистый огонь в них сменился легкой тенью сомнения.
— Рыжая... — мягко позвал ее, как называет хищник самую желанную добычу, и взял ее кудряшку, играясь с мягким, непокорным завитком. Это был единственный способ успокоить свои нервы.
— Все отлично. — она улыбнулась, и эта улыбка была натянутой, но искренней попыткой успокоить меня, а не себя.
И одна эта ее улыбка способна разорвать мне весь мир к чертовой матери, переписать все правила и условия. Мне не нравилось видеть стрелку такой задумчивой и отдаленной, словно она уже частично поверила словам своих подруг. Но не говорить же ей, что я подслушал их разговор, что я знаю всю степень своей вины. Ведь правильно девочки делают, что ее сердце оберегают. Они спасают ее от меня — от человека, который не умеет беречь, я умею только ломать, а потом собирать осколки и презирать себя за это.
Дальше пытать ее этим вопросом я не стал, осознав бессмысленность давления. Вместо этого я решил засыпать ее комплиментами, завалить ее этими сладкими, но в данный момент искренними словами, чтобы заглушить голоса ее сомнений. Мне безумно нравилось, как выглядит Лана без своих этих мешковатых тряпок, когда она вот такая настоящая, в этом костюме, с россыпью веснушек, которые я теперь хотел поцеловать, с янтарными глазами, в которых всегда есть золото, даже с этим носиком-горбинкой, которая придавала ей дикой, нестандартной красоты. Она была необычной, не вписывалась ни в один мой шаблон. Ведьма! Околдовала меня! Только вот в какой момент это произошло? В момент грязного спора? Или в тот момент, когда я почувствовал ее тепло в реке?
Я мягко, но настойчиво притянул к себе стрелку, ее лицо было в паре сантиметров от моего. И я мог чувствовать ее сладкое, трепетное дыхание, которое обжигало мою кожу. Мне надо выбросить весь этот бред о спорах и хищниках из ее такой красивой, наивной головы.
Я смотрел в ее золотистые глаза, видя в них последние отголоски сомнений, посеянных Агнией, и мой собственный гнев на них превратился в жестокую, необходимую нежность. Мне нужно было стереть все их слова, заменить их ощущениями, которые не лгут.
Мои губы осторожно, почти трепетно, коснулись ее губ. Это был мягкий поцелуй, настолько нежный, что казался вибрацией, а не действием. Я не требовал, не давил, я просто обволакивал ее, как теплый, успокаивающий морфий, который должен был усыпить ее страхи. Я целовал ее медленно, давая ей возможность погрузиться в эту сладость, забыть о «Волке» и «спорах», оставив только «Лешу» и этот момент. Ее губы ответили с той же неуверенной, но честной готовностью, и я чувствовал, как напряжение медленно уходит из ее тела, как она будто растворяется в этом прикосновении.
Но долгая нежность была не в моей природе. Сладость быстро сменилась жаром, и поцелуй стал жаднее, требуя ответа, требуя большего. Я приоткрыл свои губы, забирая ее дыхание, и проник глубже, не уже как утешитель, а как хищник, который нашел свою добычу. Моя рука резко опустилась на ее талию, прижимая ее крепче, чувствуя под тонкой тканью мягкость, которую я полюбил ненавистной любовью.
Возбуждение накатывало быстро, грубо, как прилив, отменяя всякую возможность мыслить о последствиях. Я чувствовал, как мои мышцы напрягаются, как кровь приливает к лицу, и понял, что теряю контроль над ситуацией и над собой. Мне было достаточно одного ее невинного ответа, чтобы я готов был сорвать с нее это чертово платье прямо здесь, на глазах у этой куклы Чаки и двух ее близких людей на кухне.
Надо было остановиться. Немедленно. Я попытался отстраниться, разрывая поцелуй, но вместо этого ее руки, внезапно смелые, обхватили мою шею, крепко притягивая меня обратно. Лана не позволила мне отступить. Ее дыхание стало прерывистым, а ее губы, еще секунду назад робкие, теперь отвечали с такой новой, дикой страстью, которая лишила меня остатков рассудка. Ее желание было так чисто и сильно, что оно опрокинуло мое решение об остановке.