Я подошел к ней, резко, но без грубости, обхватил ее лицо ладонями, ощущая жар ее кожи. Коротко и мягко поцеловал ее припухшие губы, гладил ее щеки большими пальцами. Смотрел в ее глаза — в этих янтарных омутах была и мольба, и страх, и неоспоримое обещание.
— Если ты хочешь, чтобы я остался, рыжуля, я останусь. Я останусь здесь навсегда, если ты попросишь.
Она выдавила из себя неуверенную, но счастливую улыбку, словно не веря своему счастью.
— Может, ты голоден? — спросила она, пытаясь сбежать в бытовые мелочи, чтобы скрыть бушующее желание.
Да, я был ужасно голоден, но не в плане еды. Мне нужна была она. Ее тепло, ее невинность, ее внимание. Целый вечер она изводила меня своей близостью и отстраненностью, спорами подруг и поцелуями, и сейчас такая невинная, такая маленькая, но упрямая девчонка была готова отдаться мне. Это было наваждением.
— Я страшно голоден, рыжая, но не по еде. -— признался я, мой голос стал низким, хриплым, пропитанным животной пошлостью и голодом. Плевать на спор, плевать на Маркуса, сейчас мне нужна была она, чтобы доказать себе, что я не придурок, что я достоин ее доверия.
Я снова припал к ее губам, и на этот раз это было резко, грубо, как необходимость, как нападение. Из нее вырвался короткий, прерывистый писк удивления, который только раззадорил меня. Я целовал ее жестко, жадно, пытаясь вместить в этот поцелуй всю мою вину и все мое желание. Сталкиваясь с ее шаловливым, неумелым языком, я прикусывал ее нежные, подавшиеся губы, заставляя ее чувствовать мою силу. Мои руки скользнули ниже, нагло, без прелюдий, сжимая ее упругую задницу через ткань, прогоняя ток, электрический разряд чистого, животного желания по нам двоим.
Лана уже не сопротивлялась, она буквально повисла на мне, ее собственное возбуждение, невинное и мощное, отвечало моему грубому голоду. Ее пальцы вцепились в мою рубашку, мяли ткань на моей спине, ее тело прижималось ко мне, как к источнику спасения и опасности. Я был на грани взрыва, понимая, что если продолжу, то дороги назад не будет.
Если бы мне месяца два назад сказали бы, что я буду умирать от нехватки кислорода, прижимая к стене эту стрелку, забыв обо всем на свете, я бы смеялся, как придурошный, над такой нелепостью. Но сейчас смеяться не хотелось. Хотелось только вдохнуть ее запах и сгореть в этом поцелуе.
Я отрывался от нее на долю секунды, чтобы хватануть воздуха, и сразу же возвращался обратно, не давая нам опомниться. Ее губы были солеными, горячими, ее дыхание — рваным, как мое собственное. Моя рука, до боли сжимавшая ее бедро, скользнула вверх, к краю короткого дьявольского платья. Я запустил пальцы под ткань, наконец коснувшись мягкой, гладкой кожи ее бедра, которое мгновенно напряглось под моей ладонью.
Писк вырвался из нее уже не от удивления, а от чистого, неприкрытого желания. Лана не отталкивала, а наоборот, прижималась ближе, ее тело инстинктивно двигалось навстречу моему напору. Я чувствовал, как она буквально плавится в моих руках, как ее голова откинута назад, открывая доступ к нежной шее, которую я жадно поцеловал, оставив влажный, горячий след.
Пошлость и животный голод захлестнули меня окончательно. Мне было нужно всё. Здесь. Сейчас. Я подхватил ее под бедра, заставляя обвить меня ногами, и прижал к холодной стене коридора. Ее дыхание было горячим и тяжелым у меня на ухе, а ее собственное возбуждение, которое я чувствовал всем своим телом, было самым сильным наркотиком.
— Ты меня убьешь, рыжая... — прорычал я ей в губы, едва сдерживаясь, чтобы не взять ее сразу, здесь.
Она не ответила словами, только издала тихий, сдавленный стон, прижимаясь еще сильнее. Я чувствовал ее полную, абсолютную отдачу, ее слепое доверие, которое было настолько незаслуженным мной, настолько чистым, что на секунду меня прошиб холодный пот совести.
Я должен остановиться. Должен вывезти ее в кровать, а не уничтожать ее невинность в этом коридоре. Собрав последние остатки рассудка, я отстранился настолько, чтобы найти замок на двери комнаты. Мой голод был таким, что я едва держался на ногах.
Я нашел замок, дрожащей, но решительной рукой отпер дверь в ее комнату, не выпуская ее из своего захвата. Она все еще висела на мне, ее тело было тяжелым, но идеально соответствующим контурам моего.
Резко, не ослабляя поцелуя, я вошел внутрь, пиная дверь ногой, чтобы она захлопнулась за нами, ограждая нас от внешнего мира. В комнате было темно, только мягкий, тусклый свет ночника падал на постель, которая теперь казалась единственной, огромной целью в этой жизни.