Я сделал пару неуверенных, шатающихся шагов вперед, неся ее как нечто священное и нестерпимо желанное. Мне не нужно было смотреть, я знал, где кровать. Вся моя энергия была сосредоточена на том, чтобы не сорваться здесь же, в середине комнаты, не порвать на ней этот чертов костюм дьяволенка.
Наконец, я дошел до края, резко опустил ее на мягкий матрас, но не отпустил. Я навис над ней, тяжелый, горячий, дыхание вырывалось из моей груди с шипением. Лана протянула руки к моему лицу, ее пальцы коснулись моей щеки, словно пытаясь убедиться, что я реален, что я все еще здесь.
— Леш... — Ее голос был едва слышен, дрожал на грани плача и жара.
— Тс-с. Ничего не говори. — прорычал я, и это было приказом, мольбой, потому что любое слово могло разрушить этот хрупкий момент, вернуть меня к ужасной реальности спора.
Я снова припал к ней, но теперь целовал не только губы. Мои поцелуи скользили по ее подбородку, вниз по шее, к упругой коже груди, которая так аппетитно выпирала из выреза. Я чувствовал запах ее кожи, ее собственный аромат, смешанный с запахом смущения и желания.
Мои руки уже не сдерживались. Я резко сдернул с нее тот дурацкий костюм, разрывая тонкую ткань на молнии, мне было плевать на его целостность, завтра хоть сто штук таких куплю. Под ним оказалось черное кружевное белье, простое, но идеально подчеркивающее мягкость ее форм. И это было последней каплей.
Я упал рядом с ней, навалился всем весом, неумело, но отчаянно пытаясь сорвать свою собственную одежду. Мозг отключился. Остался только голод, потребность доказать ей и себе, что я другой, что я ее не предам, несмотря на свою суть и свои грязные игры.
Она была моим проклятием и моим спасением. И сейчас я сгорю в этом огне, даже если мне придется гореть вечно. Главное, чтобы она была со мной. Полностью. Необратимо.
Наконец, я справился с собственной рубашкой, оторвав ее с кнопками, и отшвырнул в темный угол комнаты. Мое тело, горячее и напряженное, нависло над ней, и я увидел ее глаза — расширенные, полные страха и восторга, золотые круги в тусклом свете.
Я уперся руками в матрас по обе стороны от ее головы, пытаясь перевести дух, сохранить хотя бы крупицу контроля, чтобы не напугать ее своей животной жадностью. Лана протянула пальцы к моему лицу, и провела ими по щеке, по линии челюсти, словно исследуя мою грубость.
— Леша... — Она выдохнула мое имя, и оно прозвучало как самая искренняя клятва.
Я не выдержал. Склонился ниже, и на этот раз не целовал, а кусал ее ключицы, плечи, оставляя влажные, жгучие следы. Ее стоны были сдавленными, но резонировали в моем теле с невероятной силой. Моя рука скользнула к кружевному бюстгальтеру, который казался последней, нелепой преградой. Один резкий рывок — и он полетел вслед за платьем.
Под ним были пышные, аппетитные груди, о которых я мечтал весь этот чертов вечер. Я опустил голову, не в силах сдержать себя, и захватил жадными губами ее сосок, который мгновенно отвердел под моим прикосновением. Лана выгнулась, издала громкий, чистый стон, и вцепилась пальцами в мои волосы.
Я проклинал свое положение, свою необходимость быть человеком, а не просто животным. Я не мог быть нежным, я был слишком голоден. Я сорвал с нее трусики, движением настолько резким, что это было почти грубо.
Я поднял глаза и встретился с ее взглядом. Слезы блестели на ее глазах, но это были не слезы боли, а слезы переполняющего ее чувства и страха перед неизвестностью. Я поцеловал ее в губы, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать: «Прости», «Я твой», «Не бойся».
Оставшаяся одежда на мне исчезла за секунду. Я был полностью голым, раскрытым, и она увидела всю степень моего желания и моего трепета. Я накрыл ее своим телом, тяжелым, горячим, и это было окончательное признание поражения и начала новой войны — за ее доверие.
Последние преграды рухнули. Я больше не пытался быть мягким; мне нужно было быть только правдивым в своем голоде. Я поднял ее бедра, ощущая под ладонями невероятную мягкость кожи, и проник в нее — резко, нетерпеливо, почти грубо.
Из Ланы вырвался короткий, задавленный крик, смешанный с резким вздохом. Это была боль и шок, и я мгновенно замер, будто получил удар под дых. Вина, острая и нестерпимая, пронзила меня насквозь. Я же знал, я чувствовал ее невинность! Кретин. Ты все испортил.
— Прости. Рыжая... прости. — выдохнул я, опустив голову к ее плечу, чувствуя, как мои мышцы дрожат от напряжения и раскаяния. Я замер, давая ей время, давая ей возможность оттолкнуть меня, ударить.
Но вместо этого ее руки поднялись и обняли мою спину, неумело, но крепко. Ее дыхание выравнивалось, и она прошептала прямо в мою кожу слово, которое заставило мое сердце сжаться и вновь забиться бешено: