— Давай... Леш... Давай.
Этот тихий шепот был ее прощением и ее самым страстным приглашением. Это было ее абсолютное доверие, переданное мне вместе с болью.
Я начал двигаться медленно, плавно, внимательно следя за ее реакцией, целуя ее в губы, впитывая ее слезы, которые теперь были слезами трансформации, а не горя. Я чувствовал, как она расслабляется, как ее тело начинает отвечать мне взаимностью, как напряжение сменяется ритмом.
Мы были огнем и водой, столкновением двух миров. Я был хищником, который взял слишком дорогой приз, а она была моей наивной, но невероятно сильной судьбой. Пошлость ушла, остался только невероятный, священный голод, потребность слиться, запечатать этот момент навсегда, чтобы никакой спор, никакая Агния не смогла его разрушить. Я держал ее тело как самую хрупкую и самую бесценную вещь, которая когда-либо была в моей жизни, и каждое движение было клятвой, которую я давал без слов. Клятва быть ее спасением, а не ее бурей.
Наши тела наконец обрели общий ритм, этот первобытный, сметающий ритм, который отменил время и пространство. Каждая клетка моего существа чувствовала ее присутствие, ее тепло, ее влажную кожу под моей. Я закрыл глаза, полностью отдаваясь этому чувству, этому голоду, который был гораздо сильнее любой гордости или цинизма.
Лана уже не плакала. Ее стоны сменились короткими, сбивчивыми вздохами, и она поднимала бедра навстречу мне, уже не пассивная, а активная участница этого сумасшедшего, незапланированного танца. Она обвивала меня ногами, вцепилась в мою спину ногтями, и эта боль была сладкой, заземляющей, напоминающей мне, что я здесь, что это реально.
Я чувствовал, как грань между хищником и любящим человеком стирается, остается только чистая, яростная связь. Я целовал ее всю — в рот, в шею, в грудь, бормоча в темноту неразборчивые, хриплые обещания, которые не смел произнести вслух в дневное время.
Напряжение росло, как неумолимый прилив. Ее тело стало жестким, но трепещущим. Ее голос сорвался на высокий, протяжный стон, и она выгнулась в моих руках, будто пораженная током. Этот момент полной, безоглядной отдачи был самым прекрасным и самым опустошающим зрелищем в моей жизни.
И тогда я не выдержал. Моя собственная сдержанность, которую я так упорно пытался сохранить ради ее нежности, рухнула. Я выдохнул ее имя — «Лана!» — в ее горячую кожу, и мощный, сметающий оргазм захлестнул меня, оставляя меня пустым, потным и абсолютно счастливым.
Я рухнул рядом с ней, тяжело дыша, сердце билось оглушительными ударами о ее плечо. Мы лежали неподвижно, наши тела слиплись от пота, от желания, от конца этой сумасшедшей гонки. Я медленно обнял ее крепче, прижимая ее голову к своей груди. Ее тело было мягким, умиротворенным, и она была живой, она была здесь.
Я поцеловал ее в макушку, вдыхая запах волос, и впервые за долгое время почувствовал покой, хотя и знал, что завтра мне предстоит битва с самим собой и со своей ложью. Плевать. Я сделаю все, чтобы она не узнала. Я теперь был ее крепостью, и я готов был умереть, защищая этот тихий, нежданный рай.
— Рыжуля, скажи, что не было больно. — я поднял голову, вынуждая себя оторваться от ее теплой кожи, чтобы посмотреть в эти блестящие, влажные глаза, полные насыщенного золота. Я ждал упрека, ждал боли, которую причинил.
— Леш, это было замечательно. — призналась она, и в ее голосе не было ни тени лжи, только легкое, счастливое удивление. — Попрощалась с девственностью.
Я выпустил короткий, хриплый смешок. Черт возьми, даже в такой момент она пыталась шутить, придавая этому событию легкость, которой оно вовсе не обладало для меня. Маленький дьявол, который вскружил мне голову и перевернул мой мир.
Слова Агнии и Маркуса исчезли, осталось только это ощущение ее тепла и влаги. Мне было мало. Абсолютно мало. Я спустился ниже, целуя ее шею, прикусывая ее мочку уха, словно пытаясь въесться в нее, сделать ее своей частью навсегда.
— Расколдуй меня, ведьма. Я и так весь твой. — выдохнул я ей прямо в кожу, и в этих словах была вся моя капитуляция.
Моя рука ползла к ее половым губам, где все было влажно, мокро, пахло нами обоими. Я нащупал маленький клитор, размазывал всю смазку, сперму по нежной коже, а потом аккуратно, очень мягко вошел двумя пальцами в нее. Она мгновенно выгнула спину, и стон из ее груди вырвался такой нежный, такой истинный, что я готов был слушать его всегда, как самую лучшую мелодию.
Я никогда раньше не трогал девушек там после секса таким образом, им это обычно не требовалось, они все текли от одного моего вида и грубого напора. Но с ней мне хотелось пробовать все, изучать каждый сантиметр, вызывать каждый стон. Я снова целовал ее грудь, прикусывая соски, которые все еще были твердыми. Опускался к животу, к той части, к которой я питал слабость, выцеловывая россыпь веснушек на коже.