Он подтолкнул меня ближе к стиральной машине, горячий и нетерпеливый, пока его свободные руки снимали с меня джинсы, спуская их вниз. Я ему даже помогла, чуть подняв бедра, не разрывая наш безумный, жадный поцелуй. Сталкиваясь с ним в этой борьбе с одеждой, когда джинсы упали к ногам, он подхватил меня и усадил на холодный, гладкий край стиральной машины. Контраст температур вызвал новый всплеск желания.
Я автоматически раздвинула ноги, приглашая его к себе в самом откровенном жесте. Раз уж горим, то гореть нужно вместе, сгорая дотла, не оставляя шанса на отступление. Его взгляд скользнул по моему телу, остановился на голом лоне, и в нем было только одно — голод. А я была готова отдаться ему вся, забыв о времени, о маме, о мире за пределами этой крошечной, горячей клетки.
Леша не стал тратить время на слова или лишние движения. Увидев мое открытое приглашение, этот жест полной покорности и необузданного желания, он сделал шаг между моих ног, накрыв меня своим горячим телом. Его руки уперлись в стиральную машину по обе стороны от меня, заключая меня в ловушку из мышц и страсти.
Он рванул свою рубашку вверх, высвобождая твердый, горячий пресс, и я не удержалась, протянув руки, чтобы коснуться его кожи, поцарапать ее ногтями. Мне было нужно чувствовать его боль, его напряжение, его дикую природу.
Наш поцелуй стал глубже, отчаяннее. Я чувствовала, как он с особым упоением целует меня, словно пытаясь передать свою власть мне через рот. И в этот момент, не прерывая поцелуя, он резко, мощно вошел в меня.
Я вскрикнула прямо в его губы, и этот крик был смесью шока и абсолютного наслаждения. Сидя на холодном краю машины, я чувствовала каждый сантиметр его проникновения, каждое движение, которые стали быстрыми, ритмичными, почти агрессивными. Нежность умерла, осталась только первобытная, животная потребность обладать мной здесь и сейчас.
— Ты моя. Только моя. — прорычал он мне в рот, и каждое слово было тяжелым толчком внутрь.
Я обвила его ногами за поясницу, притягивая его ближе, умоляя о большем. Мое смущение исчезло окончательно. В эту секунду я была его абсолютной покорной ведьмой, которая хотела сгореть в его огне. Стучащая машина под моими бедрами начала вибрировать, только добавляя ощущений к нашему сумасшедшему танцу.
Я чувствовала, как напряжение нарастает, как мой собственный оргазм вот-вот взорвется новой, еще более мощной волной. Я зарылась пальцами в его спину, оставляя, я уверена, красные полосы.
— Леша... — единственное, что я смогла выкрикнуть, и мой голос был совершенно сорван.
Он ответил мне еще более глубоким, разрывающим толчком, и я потеряла связь с реальностью. Мое тело забилось в судорогах, обнимая его с невероятной силой, и он сразу же последовал за мной, издав глубокий, гортанный рык.
Мы остались сидеть на этой дрожащей стиральной машине, потеющие, счастливые, с разорванным дыханием. Он прижался лбом к моему лбу, и его глаза, хотя и блестели, были полны той самой скрытой, охраняющей нежности.
— Вот теперь точно пора к маме. — прошептал он, и впервые за день его усмешка была не пошлой, а искренней. — Иначе она подумает, что я тебя запер здесь навсегда. Хотя я бы с удовольствием это сделал.
Кое-как мы собрались и смогли оторваться друг от друга, покинув ванную, которая еще хранила запах нашего безумства. Наши щеки горели, но мы спешили, осознавая, что время уже давно вышло из-под контроля. И уже через полчаса, проведенных в машине в напряженном, но счастливом молчании, мы подъезжали к дому его отца — серому зданию, где разворачивалась главная драма его семьи.
Я знала о его семье не так уж и много, только отрывочные, болезненные факты. Отец изменял его маме, когда те жили в нашем городке, до Испании, и это было тяжелое предательство. В одиннадцать лет они вернулись в Испанию, и там его мама подала на развод в одностороннем порядке, устав от лжи и двойной жизни. Жили они прекрасно в то время, строили новую, счастливую жизнь, но судьба вмешалась грубо и жестоко: у его отца нашли рак, и им пришлось вернуться обратно. Леша предлагал, как только все закончится и отец уйдет, забрать меня и мою сестру с собой, туда, где солнце и пальмы, куда он так отчаянно стремился убежать от этих серых стен и воспоминаний. Но этот подарок был для меня слишком дорогим, слишком обязательным, который я не могла принять, боясь огромной ответственности за такое счастье.
— Рыжая, не волнуйся. Моя мама не кусается. — усмехался Леша, чувствуя волны моего нарастающего страха.