Мы с его мамой говорили и говорили, погружаясь в беседу о жизни, об Испании, о кулинарии. Лусия была совершенно открыта и трогательна в своих воспоминаниях. Она рассказывала какие-то удивительные, смешные истории из детства Леши, в основном о том, каким неуклюжим и несносным он был в возрасте пяти-шести лет, от чего он возмущался больше всего, его щеки заливал румянец смущения, равный моему собственному.
— Мама, прекрати! Это было в двенадцатом веке! — хрипел он, но его мама только смеялась, ее смех был звонким и счастливым.
В один момент он даже заткнул мне уши своими большими ладонями, пытаясь защитить меня от «порочащих» сведений, лишь бы я не слушала, как его мама говорила бред о том, как он однажды попытался запихнуть себя в посылку, чтобы отправить к дедушке. Я смеялась так, как давно не смеялась, чувствуя, что это самый искренний и теплый прием, который только мог быть. Все опасения исчезли; я была в кругу семьи, в кругу любви, и это ощущение было бесценно. И несмотря на все его возмущения, я знала, что ему тоже чертовски приятно было видеть, как мы с его матерью нашли общий язык.
— Мама, прекрати рассказывать мои постыдные истории! — ворчал Леша, пытаясь оттащить меня от стола, словно я могла заразиться чем-то постыдным от ее воспоминаний.
— Ты таким был славным мальчиком. Мой маленький испанский мальчик. - сказала Лусия, протирая уголки глаз от набежавших слез умиления и грусти.
— Слишком гиперактивным. Не помню и дня, когда он сидел спокойно. — раздался незнакомый, грубоватый голос со стороны дверного проема.
Я подняла глаза на мужчину, который стоял в дверях кухни. Он был примерно такого же высокого роста, как и Леша, но значительно худее, бледнее, и изможденный вид недвусмысленно говорил о болезни, которая его истощала.
— Тимофей, тебе нельзя вставать. Врач же сказал! — заметила Лусия, и в ее голосе была и тревога, и давняя, усталая привычка к его непослушанию.
— Не перечь, женщина. — отрезал он, и его голос был напряженным, тяжелым. — Единственный сын привел в дом девушку, и я должен это игнорировать? Я не собираюсь лежать в гробу и ждать, пока он признает, что у него есть жизнь.
— А может и не единственный... — задумчиво, мрачно сказал Леша, и эта фраза прозвучала как нарочитое издевательство, вызвав мгновенное напряжение на кухне. Я сразу почувствовала, что это не просто слова, это удар, нанесенный с точностью хирурга.
— Что ты сказал? — не понял отец Леши, его бледное лицо искривилось от удивления и гнева.
— Рад тебя видеть, отец. — сухо, отчужденно ответил Леша, намеренно игнорируя вопрос, и взял меня за руку, сжимая пальцы так крепко, что стало больно.
Тимофей прошел к столу и сел напротив нас, рядом с Лусией, которая была бледна от этой сцены. Воздух сгустился от невысказанных обид и старого гнева.
— Ты не хочешь представить меня своей девушке? — спросил он у сына, в его голосе звучало требование уважения, которого он, очевидно, не получал.
— Много чести. — напряженно, грубо сказал Леша, и я почувствовала, как его тело напряглось рядом со мной, готовое к защите или нападению. Я была потрясена его откровенной холодностью по отношению к больному отцу, но также понимала, что его ненависть была заслуженной.
— Лана. — представилась я, используя свое имя как некий буфер, пытаясь сгладить острые углы напряжения, которое исходило от отца Леши.
— Учись у своей девушки. — грубо сказал Тимофей, бросив резкий взгляд на сына. — Тимофей Алексеевич Волков.
Волков? Волков? Мне не ослышалось?
В голове мгновенно всплыл разговор на Хеллоуин у меня дома с Агнией и Лялей, когда они предупреждали меня о нем. «Его не зря в своих кругах зовут Волк», говорила тогда Агния с особым значением. Получается, при рождении он был Алексей Волков? А Зароцкий... Зароцкий — фамилия его матери, которую он взял, когда они вернулись в Испании. Он отрезал себя даже от фамилии отца, отказываясь носить имя предателя. Вот почему он так мрачно отреагировал на слово «Волк» в тот раз.
— Рада с вами познакомиться. — улыбнулась я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на водоворот мыслей в моей голове.
На кухне снова была тишина, тяжелая, как свинец, и в голове было много всяких мыслей. Они как вихри кружились, заставляя меня анализировать каждое действие Леши, каждое слово. Его ненависть к отцу была настолько всеобъемлющей, что он отказался от его фамилии. Но внутри себя я повторяла, как мантру: «Леша не такой как его отец, не такой». Он же нежный, он заботливый, он любит меня. Он не повторит этой судьбы, он не станет тем же Волковым, который предал свою семью. Он мой Леша Зароцкий.