Глава 17. Дождь предательства
«Мам, я видел во сне её глаза
Её голос в голове находит Shazam»
Macan - Shazam.
Алексей.
Лучше бы он тут не показывался. Каждое его слово, каждый взгляд — это была новая порция яда, отравляющая ту хрупкую реальность, которую я с таким трудом строил с Ланой. Я смотрел на отца как на врага, который способен нанести самый болезненный удар не мне, а ей. Лана сидела напряженной, ее брови были сведены к переносице, и я знал, о чем могла ее красивая, слишком доверчивая голова подумать в этот момент. Она сравнивала, она анализировала, и мне срочно надо было это исправлять, пока она не накрутила себя до нервного срыва и не оттолкнула меня окончательно.
— Прошу прощения, но мне надо поговорить с Ланой. — сказал я, резко вставая из-за стола, не дожидаясь разрешения или протестов. Мой голос был твердым, неприступным.
Лана подняла свои удивительные, золотисто-карие глаза на меня, в них была смесь растерянности и готовности следовать за мной, куда бы я ни пошел, и это доверие пронзило меня болью совести. Она поднялась следом за мной, не задавая вопросов. Я взял ее за руку — не нежно, а властно, чтобы она почувствовала мою решимость — и увел из душной кухни в свою когда-то детскую комнату, которая теперь была просто свалкой старых воспоминаний и моей личной крепостью.
Я открыл дверь, пропустил ее вперед, и в этом жесте было больше уважения, чем в целом моем существовании до нее. Сам на замок закрыл дверь, отрезая нас от всего мира, от отца, от прошлого. Подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони, чувствуя мягкость ее щек. За окном был дождь, ноябрь так и был подстроен под наше настроение — мрачный, тревожный, но скрывающий под каплями чистоту.
— Рыжая, не накручивай себя. Я не он. Слышишь? — сказал я, мой голос был хриплым, напряженным. Мне было необходимо, чтобы она это поняла, как необходим воздух.
— Я знаю. — прошептала она, но ее глаза говорили о сомнениях, о страхе, что она ошиблась.
Я покрывал ее лицо поцелуями, целовал каждую веснушку, каждый уголок ее губ, каждый сантиметр ее кожи, словно заклинаниями изгоняя из нее призрак моего отца.
— Я не предам тебя, рыжуля. Просто верь мне. Меня ничего не связывает с ним, кроме крови, которую я хотел бы вылить. — говорил я, переходя на самый доверительный, шепотный тон. — Я выбрал другую фамилию, другую жизнь.
Я целовал ее губы, мягкие и такие податливые, и в этот поцелуй я вложил всю свою нежность, всю свою власть и всю свою вину. Заглушал каждое ее сомнение в себе, каждый страх. Да, я не был идеалом, да, я выиграл этот чертов спор еще неделю назад, когда она закричала мое имя в который раз. Я сразу же предупредил Маркуса: если об этом кто-то узнает, я ему шею сверну, без разговоров. Он только смеялся, говорил, что я безнадежно влюбился в нее, и ведь так и было. Я любил эту девчонку. До безумия, до дрожи, до готовности отказаться от всего. Видео я стер сразу же тем днем. Никто не должен видеть ее такой уязвимой. Я уже предал ее один раз своим гребаным спором, но я стараюсь это все исправить каждым своим действием, каждой лаской. Без нее я сдохну.
— Рыжая, пожалуйста. — выдохнул я, прижимая ее голову к своей груди. Ее согласие было спасением, хотя и временным. — Не сомневайся во мне ни на секунду.
— Я верю тебе, Зароцкий. — она сказала это тихо, но твердо, и эта фраза, произнесенная в нашем секретном убежище, была для меня ценнее всех мировых богатств. Она слабо улыбнулась, и эта улыбка была лучом солнца в мрачный ноябрьский день.
Я обнял ее крепко, зарываясь носом в ее волосы, и смотрел на эту погоду через окно своей старой комнаты, где дождь барабанил по стеклу, отражая нашу тревогу.
— Подумай о Испании, рыжая. О жаре, о пальмах. О том, что здесь нас ничего не держит. — я снова вернулся к этой теме, потому что побег был единственным нашим спасением, нашим билетом в новую, чистую жизнь, где не было Волковых и глупых пари.
— Ты же знаешь, Леш. Я не могу. Ляля... — ее голос был полным грусти и упрямства.
— Я знаю, Стрельцова, но тебе придется рано или поздно отпустить Лялю. Она выросла. У нее будет своя жизнь. Ты не можешь стать ее тюремщицей из-за страха остаться одной. Мы будем рядом. Всегда. — я говорил это жестко, потому что знал ее привязанность, ее патологическую ответственность.
— Дай мне время просто. Я обещаю подумать.
Время? У меня его не было. Я не мог спокойно быть с ней, понимая, какой я кретин и что однажды кто-то ей расскажет о моей глупости, о том подлом споре, который начал нашу историю. И тогда все рухнет, превратится в пыль.