Отец закатился громким, хриплым смехом, который прозвучал как похоронный марш по нашему счастью.
— Он всегда был Волковым, Лусия. Всегда. — смеялся он, и этот смех был самым страшным звуком в моей жизни.
Я посмотрел на Лану. В ее глазах была такая боль, такое опустошение, что я физически ощутил, как что-то рвется внутри меня. Моя ложь, моя глупость, мое предательство вырвались наружу в самый худший момент.
— Лан... — Я протянул к ней руку, но этот звук был лишь шепотом умирающего.
Она сделала шаг назад, забрала телефон и выбежала из квартиры, не проронив ни слова. Ее уход был абсолютной, оглушительной тишиной, которая была страшнее любого крика.
— ЛАНА! — крикнул я ей вслед, и сорвался за ней. Ноги сами понесли меня из этого проклятого места. Я задел плечом косяк двери, не чувствуя боли.
Этого не могло произойти! Не могло! Я же все удалил! Я же собирался все ей рассказать сам! Слезы ярости и отчаяния застилали мне глаза, пока я несся по лестнице вниз. Мой мир рухнул, превратившись в осколки из-за глупого спора и предательства моего так называемого друга. Я повторил судьбу отца, но с гораздо более болезненными последствиями. Я потерял все. Я потерял ее.
— РЫЖАЯ! — крикнул я, сорвав голос, чтобы она остановилась. Этот крик был отчаянной попыткой удержать весь мой мир, который уходил от меня по мокрой ноябрьской улице. Она замерла, резко, неуверенно, но обернулась.
Ноябрьский дождь бил по лицу, ледяной, колючий, будто хотел выбить из меня всё то, что я так упрямо в себе держал — всю ложь, всю вину, всю невыносимую любовь. Вся одежда промокла до последней нитки, ботинки вязли в лужах, а холод просачивался под кожу, но я стоял и смотрел на неё — на Лану, с этими золотистыми глазами, в которых было слишком много боли, чтобы назвать её просто грустью. Там был целый шторм, без права на покой, и я знал, что она держится из последних сил, потому что больше не позволит себе плакать на публике, не позволит мне видеть её слабость. Она научилась — черт возьми, научилась стоять, когда раньше падала от одного грубого слова. И именно это ломало меня сильнее всего — осознание того, что я сделал её такой жесткой, такой гордой в своём отчаянии.
Ветер рвал её рыжие волосы, швырял их ей в лицо, прятал глаза, будто хотел скрыть их от меня навсегда. Она стояла прямо, настолько прямо, что казалась хрупкой тростинкой, но я видел — это не стойкость, это отчаяние, упакованное в тонкую бумагу гордости. Она выглядела как загнанный зверёк, тот, который уже понял, что от выстрела не убежит, но всё равно не даёт себя поймать, не даёт себе права на милость. Я не мог подойти — не имел права после того, что она увидела, да и смысла уже не было. Между нами лежало слишком много того, что нельзя объяснить одним словом «спор», и слишком мало того, ради чего стоило бороться прямо сейчас. Ложь победила.
Я вдыхал воздух, пропитанный дождём и её ароматом — сладким, чуть терпким, с гарденией и грушей, тем самым, который цепляется за память и не отпускает даже тогда, когда хочешь забыть все на свете.
— Почему я? Почему ты выбрал меня для этого унижения? — спросила она. Голос сорвался, тихий, почти безжизненный, и каждый звук был мне как удар током.
Я сжал губы, чувствуя вкус железа во рту. Мне нечего было сказать. Любое слово — «прости», «я влюбился» — звучало бы фальшиво, потому что правды в этой истории уже не осталось, она была закопана под тоннами лжи.
— Так получилось, Лана. Случайность. - выдавил я, хотя сам не знал, что именно «так» и что «получилось». Я был мерзким, трусливым ублюдком.
— Я же думала… что все настоящее… что ты другой... — она запнулась, опустила глаза, и я увидел, как по щеке медленно, неумолимо скатилась одна-единственная слеза. Такая же, как тогда — три месяца назад, когда всё началось с моей подлости. И мне, как идиоту, захотелось стереть её, дотронуться, но я не сделал ни шага. Не имел права.
— Что ты думала? — перебил я, слишком резко, потому что не мог выносить эту звенящую тишину между нами, потому что внутри была злость на этот мир, на отца, на Маркуса, и особенно на себя. — Что я тебя люблю? Что я не такой, как он? Забери свои иллюзии с собой, Лана. Они фальшивые.
Она вздрогнула. Закусила губу, скрывая новый поток слез. И всё равно ответила тем голосом, который стал моим проклятием и наказанием.
— Я же… тебя… полюбила. По-настоящему... Леш...
Последнее слово — «полюбила» — почти растворилось в ветре, но я услышал его каждой клеткой своего тела. Оно прозвучало как приговор, как неопровержимое доказательство того, насколько низко я пал.