И почему-то стало мерзко. Не от неё — от себя. От того, каким беспринципным, подлым ублюдком я стал, используя чувства этой девчонки ради глупого мужского самоутверждения.
— Ты была всего лишь целью, Лана. Всего лишь завершением спора. И я выиграл. — сказал я тихо, глухо, без интонации, словно говорил о погоде.
Голос мой прозвучал так, будто говорил не я, а кто-то посторонний, холодный, вымеренный, привыкший отрезать всё живое в себе одним движением — мой внутренний Волк, который наконец-то показал свои клыки и сбросил овечью шкуру.
Она стояла напротив — растрёпанная, промокшая до нитки, с глазами, в которых ещё теплилась эта глупая, непобедимая надежда, что всё это шутка, что я сейчас улыбнусь и скажу, что это дурное недоразумение, следствие сварливого отца и глупого видео. Но я не улыбнулся. Я просто смотрел, как дождь скатывается по её щекам, смешиваясь со слезами, и в груди моей звенела тишина — мёртвая, вязкая, как болотная вода, которая затягивала меня.
— Зачем ты так со мной? Я никому ничего не сделала... — тихо спросила она. — Где я перешла тебе дорогу? В чем была моя вина?
Я усмехнулся. Криво, зло, как зверь, который кусает только потому, что умеет причинять боль, чтобы защитить себя от ещё большей боли.
— Так бывает, рыжуля. Захотелось доказать, что я могу. Было скучно, поигрался и выбросил. Мне было плевать на тебя. Ты была просто спором на тысячу долларов.
Слова вылетали будто автоматически, будто я их репетировал заранее, как дешёвый актёр в плохом фильме. Но внутри всё сжималось, выламывалось, трещало с ужасающим скрипом. Я чувствовал, как моё собственное сердце разрывается от этих ужасных, недостойных слов. Я хотел вырвать их обратно.
Она подняла глаза — и в этом взгляде было столько обиды и неверия, столько невыносимой правды о моей мерзости, что на секунду мне захотелось отступить, закричать, что соврал, что я просто защищаюсь, что всё это не про неё, не про нас, а про мою трусость. Но было поздно. Слова были произнесены, и они стали нерушимой стеной между нами. Я увидел, как последний огонёк надежды погас в её золотых глазах, оставив только холодную, осеннюю пустоту.
— Так зачем мы…? — её голос дрогнул, и она закусила губу, пытаясь понять логику моей подлости, искала в этом хаосе хоть какую-то причину, кроме банального спора.
Я улыбнулся — нарочно, жестоко, с презрением на губах, чтобы она ненавидела меня окончательно.
— Трахались? Рыжуля, это естественный процесс. Инстинкт, не более. Думаешь, я первый, кто тебе сказал, что ты красивая? Ты сама всё решила, когда пришла, когда посмотрела так, будто ищешь спасение от своей серой жизни. Но я не спасаю. Я разрушаю. Подружка ведь предупреждала, да? Она сказала тебе о Волке. А ты всё равно полезла в огонь, думая, что сумеешь приручить пламя. Слишком наивно.
Она подняла руку — и на этот раз я не уклонился, понимая, что должен принять этот удар как возмездие. Резкая, звонкая пощёчина полоснула по щеке, будто напомнив, что я всё ещё жив, что кровь всё ещё пульсирует в моих жилах.
Да, заслужил. Может, даже слишком мягко. Я ждал, что она заплачет, будет умолять, но она сделала нечто гораздо более разрушительное.
— Никогда, Зароцкий, никогда не приближайся ко мне. Если я увижу тебя, я пожалею о том, что не посадила тебя. — сказала она, и голос её впервые стал твёрдым, острым, как лезвие. Холодным. В этом голосе больше не было ни любви, ни страха, только чистая, абсолютная ненависть.
Я ничего не ответил. Просто смотрел, как она разворачивается, кутается в тонкое пальто, обнимает себя за плечи, будто пытается удержать то маленькое тепло, которое я же и вырвал из неё, и уходит — в дождь, в серую вязкую мглу ноября, которая теперь казалась моей единственной реальностью. Она исчезла за углом, оставив меня одного стоять под ледяными струями неба.
— Да нужна ты больно мне! Вали отсюда к черту! — крикнул я ей вслед, хотя знал, что не услышит, да и не поверила бы, если б услышала.
Но правда, как всегда, оказалась мерзкой и поздней.
Нужна. Чёрт возьми, как же нужна. Я потерял единственное, что имело смысл. Потерял ради спасения своей трусливой шкуры. И я знал, что это была не концовка, а только самое болезненное начало моей мести самому себе. Я обязан был вернуть ее. Даже если придется ползать на коленях в этой грязи.
Я смотрел вдаль, пытаясь снова зацепиться за её силуэт, за последний отблеск её волос, но мгла уже поглотила её окончательно. Плевать, что дождь лупил по лицу, по телу, пытаясь смыть меня в канализацию этого убогого дня. Мой разум переключился в режим хищника — от боли к мести.
Я достал телефон, пальцы дрожали от ярости, но я набрал номер Маркуса. Моего так называемого друга.