Вернувшись в свой съемный номер — идеально чистый, минималистичный, без малейшего намека на хаос — я сразу же прошла в ванную. Включила горячую воду, бросила в нее ароматную бомбочку и залезла в теплую воду, чтобы смыть усталость и остатки нервного напряжения.
Лежа в ванне, я снова думала об Артеме. Наши вчерашние слова были мелкими, но на самом деле за ними скрывалась одна большая проблема — я не могла пустить его дальше своей защитной оболочки. Он ждал близости, доверия, планов. Я давала ему только вежливые улыбки и профессиональную поддержку. И он справедливо чувствовал себя обманутым.
"Не готова или боишься?" Слова Агнии пронзали мозг острее, чем самый острый карандаш. Я боялась. Боялась того, что вновь открою сердце, и его снова вырвут с корнем. Я была настолько уверена в своей силе, в своей новой оболочке, что любая угроза её целостности вызывала панический ужас.
После ванны я достала платье. Небесно-голубое, из тончайшего шелка, струящееся, как вода. Примерила его перед полноростовым зеркалом. Ляля была права — оно сидело идеально, подчеркивая каждую линию моего нового, жестко вылепленного тела. Волосы огненным каскадом спадали на голую спину, контрастируя с холодным цветом ткани. Я смотрела на свое отражение и видела красивую, холодную женщину. Недоступную.
«Русалка», — вспомнила я слова Ляли. Холодная морская дева, которая умеет только завлекать, но не любить. В её образе была такая идеальная гармония внешнего лоска и внутреннего холода, что я впервые за вечер позволила себе тонкую, почти незаметную улыбку.
Выставка на воде. Морская тематика. Надо будет подготовиться. Я выключила свет и подошла к письменному столу, где лежали мои журналистские заметки. Я начну готовиться к завтрашнему вечеру как к новому расследованию — изучая тему, предвидя ловушки.
Впереди была ночь, полная беспокойных снов и воспоминаний, но завтра я встречу новый день — в этом небесном платье, под руку с сестрой и подругой. И я покажу этому городу, что Лана Стрельцова не только выжила, но и вернулась, чтобы заявить о себе. Без страха. Или, по крайней мере, с очень хорошо спрятанным страхом.
Я включила телевизор, и под звук новостного канала снимала с себя небесно-голубое платье, которое в последние часы было моей блестящей броней. Меня очень интересовали новости, что происходит в мире — мире, который я старалась анализировать объективно и безэмоционально, как настоящий журналист. Ходила по квартире в одном белье из темного атласа, наслаждаясь ощущением личной свободы внутри своих стен, пока мое внимание не зацепилось за экран.
На экране появился он. Алексей Зароцкий. Ещё более опасный, чем в моей памяти. Лицо — идеально холодное, скулы острые, и тот самый взгляд серых глаз, в котором читались сталь и расчет. Он сидел в дорогом костюме, на фоне собственного, головокружительно современного офиса.
— Господин Зароцкий, как вы добились такого успеха? Ваша компания сделала головокружительный рывок за последние два года. — спрашивала женщина-репортер с приторным восхищением.
Я уже хотела протянуть руку к пульту и переключить канал — физическое отторжение было мгновенным, но что-то завлекло мое внимание, приковав к этому телевизионному алтарю его власти. Мой холодный разум требовал анализа.
— Как и обычный человек. Долго шел к своей цели. Просто я не боюсь принимать жесткие решения и работать больше всех. — усмехался он, и его усмешка была теперь отточена и отполирована миллионами долларов.
— Но ведь до вас этой компанией владел ваш отец, Тимофей Волков. Многие считают, что вы просто унаследовали бизнес.
— Плевать, что считают «многие». Я из его старой, неэффективной компании сделал целую систему. Сменил название, перезапустил проекты, открыл новые рынки. Волков построил фундамент — я возвел небоскреб. И я не намерен останавливаться.
Я смотрела на него с ледяным отрешением. Его успех был доказательством того, что после нашей драмы он не утонул в водке, как я когда-то предполагала, а трансформировал боль и вину в колоссальную энергию и власть.
— Ваша компания теперь называется «Runa Holdings». Это довольно необычно для строительной империи. Это отсылка к скандинавским рунам? — спросила репортер, пытаясь разгадать его ребус.
И тут он улыбнулся. Не усмехнулся, а именно улыбнулся — медленно, горько, и эта улыбка была самым жестоким ударом за весь вечер.