Илья замолк окончательно, как мотор, долго мучившийся перебоями.
— Случай для романиста совершенно не интересный, — проронил Карел.
— Так давно дружат, что решили породниться? — спросила Анжелика, и Карел автоматически поправил: «породниться».
— Возможно, — пожал плечами Илья, — не исключено.
— А как нобелевская премия? Скоро получишь? — не унималась Анжелика.
— Получу, я получу… — ответил Илья, вращая в пальцах спичечный коробок и не столько маскируя, сколько выдавая этим дрожание рук.
— И чемпионом мира по баскетболу сделаешься?
Ему показалось, что в подмене волейбола баскетболом заключалась самая утонченная издевка из всех; во всяком случае именно о нее споткнулось, зашаталось и судорожно замахало руками его самообладание. Он поднялся со словами: «Анжелика, я пришел, чтобы поговорить с тобой». Это была штыковая атака, решительная и беспощадная.
— Да… пожалуйста, как хочешь? Здесь?.. — дрогнула Анжелика.
— Оставайтесь, оставайтесь! — засуетилась Барбара и, увлекая за собой Карела, озабоченно совавшего в карман сигареты, вышла.
Все переменилось так быстро, что Илья стоял как солдат, добежавший до вражеских окопов и обнаруживший, что колоть некого. На «диване» на боку полулежала Анжелика в агрессивнейшей из мирных поз: крутой излом в талии, полукружье бедра, сопряженное с касательной, ловкий поворот в колене и прямая линия голени; ступни терялись в оборках.
— Что же ты не садишься? Садись, я слушаю.
Он сел неестественно прямо, вполоборота к ней. Левая нога мерзко дрожала под коленом, пришлось положить ее на правую и хорошенько прижать.
— Я пришел так поздно, — наконец начал он, — потому что там — при встрече — возникло что-то… какое-то недопонимание, требующее, как мне кажется, разъяснений. Эти двусмысленности… мне кажется, им надо положить конец…
— И ты знаешь к а к? — прошептала она.
— Я знаю один универсальный метод, — ответил он, впиваясь пальцами в колено, — ясность, полная ясность!
— Не думаешь, какой жестокой бывает ясность?
Он предпочел не слышать и поменял ногу.
— Я не знаю ничего отвратительнее и невыносимее лжи, я предпочитаю жестокую ясность.
— Ты думаешь только о себе, а я?..
— Ты нуждаешься во лжи?! Мне жаль тебя.
— Jezus Maria, какой нетерпимый, какой страшный ты сейчас! Неужели не понимаешь? — мир не делится на светлую правду и темную ложь, все так сложно, так перепутано…
— Я полагаю, что два разумных человека в состоянии распутать… Для этого я и пришел…
— Ты пришел как… я не узнаю тебя… ты похож на… убийцу. «Распутать» тождественно «убить».
Его передернуло.
— Мне кажется, наоборот — распутать, значит отделить мертвое от живого и дать живому жить…
— И ты не сомневаешься, что мертвое мертво?
Илья вспыхнул.
— Оно мертво, Анжелика! Я не понимаю тебя, зачем ты хочешь возродить боль? Все кончено, я встретил другую, и кто знает… может быть… впрочем, это не имеет значения.
Наконец он это сделал, но — странно — не почувствовал ни облегчения, ни торжества. Как часто он думал об этом моменте, сколько готовился, и как вяло, скомкано, почти фальшиво получилось… фальшиво? Нет!
Глядя по-прежнему в сторону, он оттолкнул себя от постели, но задержался для последнего усилия, последних слов.
— Погоди! — коснулась Анжелика его запястья, — я давно хотела просить прощенья… мне страшно больно за ту несправедливость… Кажется, я тогда сошла с ума…
Паводок теплой, соленой нежности затопил его.
— Это настоящая ложь — «быдло» и совсем тебе не соответствует, я не знаю, как вырвалось…
С ужасом ощущая, что его шатает, что он сейчас рухнет, что все сейчас рухнет, он положил ее руку на кровать, пробормотал: «Ничего, это забудется, забудется… прощай» и вышел.
Ему не встретился засохший дуб, потому что все деревья — липы, березы, яблони — на огромном университетском пространстве были ровесниками здания, а дубов не было вообще. Но румянец на северной щеке московского неба в самом деле имел болезненный оттенок и как будто сулил долгий чахоточный день. Со ступеней центрального входа наблюдал Илья, как за Кремлем выползает обвисший кровавый пузырь, минует колючие звезды и, уменьшаясь и разгораясь, превращается в средней руки светило. Ничто не могло изменить заведенный порядок.