Его голос был таким нежным, обволакивающим, успокаивающим, как будто Шульц изучил курс чтения мантр. Чему лично я бы не удивилась.
— Они не твои сотрудники, — хмыкнула я, зарываясь пальцами в его густые волосы. В моем положении это было единственное, до чего удавалось достать. — И не обязаны угождать. Знаешь, любимый?
— Конечно, не сотрудники, — качнул головой мужчина, проведя пятерней по всей поверхности живота, что заняло у него полминуты, не меньше. «Ты просто белка, съевшая бейсбольный шар!» — заныл внутренний голос. — Будь они моими сотрудниками, я бы обрадовался, закрой они «проект» раньше времени. В данном случае, готов подождать подольше, лишь бы они лучше окрепли.
— Я не готова! — заныла я, ужаснувшись даже одной мысли, что придется на день больше носить на себе огромный необъёмный груз. Пусть и необъятно любимый. — Знаешь, это не тебе приходиться носить на себе двадцать килограммов лишнего веса.
Конрад многозначительно приподнял бровь, заглядывая в глаза с едва скрываемой насмешкой, напоминая, что именно он носил меня по дому все последние месяцы. Хоть для этого и было огромное количество медицинского персонала, во главе с доктором Грином, окончательно обосновавшимся на острове.
— Я люблю тебя, Конрад, — понуро прошептала я, не без труда прогнувшись вперед и проведя ладонью по его гладковыбритой щеке.
— И я тебя, детка. Очень-очень сильно. Прости, что приходится уезжать. Я буду скучать, — без капли колебаний протянул Конрад, и сердце мое снова бешено забилось, падая куда-то в пятки.
Я не знала, что будет, когда нам придется вернуться в Нью-Йорк, но данный остров явно стал прочным канатом, связывающим нас с Шульцем крепко-накрепко раз и навсегда. Теперь между нами не было тайн и недомолвок, любимый мужчина знал обо мне все, как и я о нем. В его взгляде появлялось что-то новое, совершенно неуловимое, и пропадало, когда он смотрел на кого-то другого. Что-то нежное, неповторимое, полное безграничной любви, доверия, восхищения и благодарности.
— Несмотря на то, что я похожа на грузинскую хинкалину с ножками? Ту, что ели твои россияне во время затяжных переговоров, помнишь? — хлюпнув носом, я накрыла свободной ладонью его руку на моем животе.
— На самую аппетитную в мире хинкалину, детка! — прыснул со смеху мужчина, и глаза его странно заблестели. Только спустя мгновение стало ясно, что все дело в детях, проснувшихся и начавших активно бить его ногами в ладонь. Конрад нагнулся куда-то к самому пупку и секретно пробормотал: — Не ревнуйте, вас я тоже люблю.
— Обещай, что будешь звонить мне каждый день, — терпение в конец меня покинуло, а слезы полились из глаз градом. Конрад тяжело вздохнул, поднялся и подарил мне самый страстный поцелуй, какой только мог себе позволить в моем положении.
— Я постараюсь, Эмми, — хрипло прошептал он, жадно рассматривая меня с ног до головы, будто прощался навсегда и хотел отложить этот образ в своей памяти. — Обещай, что не станешь рожать до моего возвращения.
— Если не будешь звонить, я сделаю это намеренно, — закатила глаза я. — И назову детей как-то по-идиотски. Карл? Гельтруда? Ноубль?
— Напоминаю, что это и твои дети тоже, — пожал плечами мужчина, заправляя мои пушистые и безумно кудрявые волосы за ухо. Затем вдруг насторожился и посмотрел мне в глаза так пронзительно, будто сканер лжи. — Ты уже знаешь пол?
— Нет, мы ведь договаривались, — со всей ответственностью заявила я, отдав ему военную честь. — Честное слово, босс.
— Тогда хорошо, детка, — одобрительно кивнул мужчина, затем снова накрыл мои губы своими, и время потеряло свой счет. Его руки непрестанно скользили по моему животу, а дети без остановки прощались с папочкой, решив, верно, довести меня до нервного тика своей внезапной головокружительной вечеринкой. Когда Конрад отстранился, я ощущала себя пьяной и довольной, пока он вдруг не взял кейс и не махнул мне рукой на прощание. — До скорой встречи! Но… Подумай про имя Гельтруда. Есть в нем в нем что-то загадочное…