Дора согнувшись, так и стояла на коленях, на могиле подруги. Лана видела её затылок, обтянутый чёрной тканью платка, выбившиеся короткие светлые локоны прилипли к бледным, впалым щекам, чувствовала боль, словно волнами, исходившими от женского тела.
— Это моя вина, что её нет. Я виновата в её смерти. — Хрипло произнесла та, даже не взглянув в сторону Ланы. — Ты же это хотела услышать? Она была мне, как сестра с тех пор, как мы познакомились. Мы были похожи. Нет, не внешне, но страхи у нас были общими. Существа с израненными душами. И мы обе мечтали освободиться.
Дождь зарядил сильнее, ручейками стекая с насквозь промокшей одежды, вдалеке послышался раскат грома. Но Дора не замечая разбушевавшейся стихии, продолжала:
— Я до сих пор помню, будто это было вчера, как мы познакомились у одного из корпусов университета. Первый год учёбы. Сидели на газонной траве в тени огромного дуба, зубрили предмет, готовились к тестам. Там была куча народу, но мы вдруг посмотрели друг другу в глаза, так словно были знакомы десятилетия и улыбнулись. С тех пор мы стали неразлучны. Даже её знакомство и встречи с Максом не смогло нас разлучить.
— Хороший же ты спектакль устроила там, в больнице. — Прошептала Лана. — Я поверила в твою ненависть по отношению к Анне.
— Я не могла иначе, хоть и любила её, как сестру. Любила больше, чем кого-либо в моей никчёмной жизни.
Дора замолчала и тяжело поднялась с колен, упираясь одной ладонью в землю, другой цепляясь за край скамьи. Когда она опустилась рядом с Ланой, руки её были чёрными от налипшей на них грязи, солёные слёзы, постепенно смывались дождём. Но когда она заговорила вновь, голос её зазвучал твёрдо:
— А однажды она заметила, что я часто бегаю в туалет, и меня постоянно тошнит. Особенно от запаха еды в университетской столовой. Анна была наблюдательна, потому что я была ей не безразлична, и она сделала правильные выводы. Это была моя третья беременность. Был ноябрь 2009-го года. В тот же день, сидя в вонючем туалете, я ей во всём призналась. И то, что родители мне не родные, и в том, что папаша наведывается ко мне ночами, и о двух абортах. — Она печально улыбнулась своим воспоминаниям. — Анна выслушала меня. Подставила своё плечо. Мы так и просидели на голом полу в кабинке туалета всю пару. Она впервые прогуляла занятия. Из-за меня! Я просто выплёскивала всё то, что накопилось у меня на душе, а она меня слушала. В тот момент мне было по-настоящему хорошо! Мы словно были в другом измерении, вдали от людей, от запахов. Ну а потом Анна встала, задрала рубашку и показала мне свой шрам — едва различимый. Тогда-то я и узнала, что в девять лет её изнасиловал сосед, живший с ними на одной улице и он же её школьный учитель английского. Она так ничего не рассказала ни родителям, ни кому-то ещё. Ей было стыдно. И я, чёрт бы побрал этих мужиков, понимаю чувства той маленькой девочки! Когда, ты считаешь, что сама виновата в том, что кто-то позволяет делать с тобой все эти ужасные вещи! Когда ты не понимаешь: зачем всё это! Когда боишься признаться кому-то, потому что думаешь, что это целиком и полностью твоя вина! Именно ты что-то делаешь неправильно!
Дора замолчала. Она, наконец, заметила, что её руки черны от грязи и лихорадочно принялась тереть их, наконец удовлетворённая результатом, она продолжила:
— А через восемь месяцев врачи вынули их неё плод. Мальчика. Она плакала, когда рассказывала мне о том, как впервые взяла на руки своего сына. Как доктор, пряча глаза, сказал, что ребёнок слепой. Но несмотря ни на что, она с первого мгновения полюбила его. Хотя нет, она уже любила его, пока он был в ней, несмотря ни на что. Тогда же я узнала и о самоубийстве её матери, что не смогла смириться с позором семьи и про то, как они поспешно уехали из страны, сменив не только фамилию и имена. Я не знаю, в какой момент к нам пришла идея поквитаться с нашими обидчиками... — задумчиво произнесла Дора, неосознанно всё ещё размазывая остатки грязи по ладоням, — хотя нет! Я знаю, когда я решила! Именно в тот момент, когда меня в третий раз лишили возможности быть матерью. И мы поклялись, что не будем больше теми послушными овцами, о которых вытирают ноги. А как только Анне исполнилось восемнадцать, мы поехали в аэропорт и купили билеты в оба конца. Посчитали, что нам хватит трёх дней. Я летала с ней, знала, что она одна просто бы не справилась — Анна была слишком добрая, могла испугаться, повернуть назад. — Дора снова наполнила стакан и быстрым, резким движением влила в себя алкоголь. — Занятия уже закончились. Родителям мы наврали, что едем в летний лагерь на неделю, а сами, добравшись до места назначения, взялись за осуществление плана. В первый же день выяснили, что тот урод жил на той же улице и продолжал работать в её школе. До сих пор учил детишек! Сволочь! — зло выплюнула последнее слово молодая женщина. — Жил один, что упрощало задачу. Когда всё было готово, мы отправились в бар, куда он частенько заходил, пропустить стаканчик после тяжёлого дня. Ну как же! Каждый день смотреть на маленьких девочек и не сметь дотронуться, не иметь возможность извалять их в той же грязи, что и Анну, — прижимая руку к горлу, тап пьяно икнула. — В тот вечер, я сидела за столиком и смотрела, как моя подруга переступает через себя, разговаривая с этим подонком. Какой же он был мерзкий! — её губы брезгливо скривились от воспоминаний. — Толстый боров с двойным подбородком и сальным взглядом. Из всех девушек и женщин в баре он выбрал именно Анну. Хрупкую, почти тощую, без косметики. Она походила на девочку, по ошибке заглянувшую в бар к взрослым дядькам. Всё получилось! Я видела, как они уехали вместе. С собой у неё было всё необходимое, чтобы избавить мир от этого ничтожества: лента - наручники, которую она взяла в кладовке отца, бутылка алкоголя со снотворным и шприц с инсулином. Тут уже постаралась я. Эмма в своей спальной всегда держала мини-склад препаратов, не могла и дня без них прожить. По утрам волшебная таблеточка для придания сил и энергии, на ночь снотворное. С инсулином было ещё проще, отцовский подчерк на рецептах я давно научилась подделывать. Анна вернулась лишь под утро, бледная, с трясущимися руками... Но она сделала всё как надо! Она, наконец, освободилась!