Эти твари, отец и её тётка, снова одержали над ней верх. В который раз лишили её смысла жизни. И ничего уже не изменить. Сколько ещё раз они, как воры будут ночами пробираться в здание собственной клиники, чтобы выскоблить из неё уже зародившуюся жизнь? Сколько раз ещё она позволит им это сотворить с собой? А в том, что будут и другие разы, она нисколько не сомневалась. Этот урод — её папаша, любил только себя, и то чувство, что он испытывал проникая в её тело. Она его дар божий!
Как же она его ненавидела! Холёный, всегда одетый с иголочки, никогда не расстающийся с антисептиком для вечно сухих рук. Но это днём! А по ночам: растрёпанный, с неизменно виноватым взглядом и отдышкой, теряющий самообладание, стоило ему только прикрыть за собой дверь её комнаты.
Дора обхватила себя за плечи.
Почему она мёрзнет? Неужели это зимний холод проникает сквозь пластиковые окна? Или это немеет у неё внутри? Ладони прошлись по предплечьям, и девушка почувствовала боль в руке. Толстые пальцы её тётки снова оставили на её теле отметины. Через день на руке появятся синяки, она это знала точно, как знала и то, что та специально так сильно сдавливала её нежную, молодую кожу. Она хотела, чтобы её племянница испытала боль! Хотела наказать!
«Чёрствая, жирная тварь!» — зло подумала девушка, растирая больное место.
Чуткий слух девушки уловил торопливые шаги за дверью. А через секунду раздался слабый стук. За те три раза, когда она появлялась в стенах клиники, никто не смел войти в эту палату. И отец, и тётка просто вламывались, выдёргивая Дору из состояния забытья.
— Кто там? — раздражённо спросила девушка, не в силах видеть человеческие лица. — Дора, нам надо поговорить, — донёсся до неё шёпот незнакомой женщины, и тут же дверь медленно приоткрылась, впуская в палату тонкую полоску света. Эта была старуха, что работала в клинике её деда, сколько себя помнила Дора. Она часто видела её, иногда здоровалась, но имени не знала.
— Что вам нужно?
— У нас не так много времени. Может, ты меня и не знаешь... — слегка улыбнулась старуха, от чего кожа на её щеках собралась мелкими морщинками. Она боком протиснулась в приоткрытую дверь и тут же полоска света на полу исчезла. Снова наступила темнота, разбавленная лишь жёлтым светом с улицы. — Я принимала роды у твоей матери, была первой, кто взял тебя на руки, едва ты появилась на свет. Ты была прекрасным младенцем! Уже тогда было понятно, что ты вырастешь красавицей, похожей на свою мать.
Услышав последние слова старухи, девушка криво усмехнулась:
— Вы ошиблись. Я не похожа на Эмму. Ничего общего.
Но следующие слова старухи заставили Дору напрячься.
— Нет, на Эмму Берг ты не похожа. Потому что не Берги твои настоящие родители. Я поэтому и пришла...
Она вполуха слушала то, что говорила женщина, и понимала, что её мир рушиться. Она была раздавлена, будто бетонная плита весом в несколько тонн рухнула сверху, подминая её под собой.
«Не может быть! Не может быть! — словно заклинание повторяла девушка, задыхаясь от нахлынувших эмоций. — Это ложь! Это не может быть правдой».
Дора тут же вспомнила безразличие своей матери, её высокомерный взгляд, лишённый материнских чувств. Жуткие, необъяснимые поступки отца.
А старуха, опустившись на кровать, рядом с обескураженной девушкой, всё продолжала говорить. О настоящей матери Доры, что на протяжении девяти месяцев носила её под сердцем, что радовалась каждому толчку маленькой ручки или ножки. Как больше двенадцати часов мучилась схватками. О том, кто был её настоящим отцом и что именно он виновен в разлуке дочери и матери. Он продал её, Дору. Собственную дочь! Просто выбросил её из их жизней, как выбрасывают ненужные игрушки.
Родители всегда говорили, что их принцесса появилась на свет в сумерки. За окном лил сильный дождь, словно омывая всё вокруг. Очищая. Божий дар! Всё — ложь! Дора никогда не была долгожданным ребёнком, желанным и любимым своими родителями: ни настоящими, ни приёмными.
Когда старуха, закончив рассказ, вышла из палаты, тихо прикрыв за собой дверь, девушка ещё долгое время сидела не шевелясь. Она думала.
Спустя двадцать минут, после того, как отец оставил её одну, бросив под ноги сумку с её вещами, она, наконец, оделась и спустилась вниз. Коридоры были пустынны, ни одной живой души. Машина Адама Берга одиноко стояла на парковке. Электронные часы над входом в здание показывали 3:04. На губах девушки играла едва заметная улыбка, которую она прятала за высоко поднятым шарфом, скрывающим лицо от холода. Голова была как-никогда ясной, мысли больше не путались, мозг работал чётко, словно отлаженный механизм. Она опустилась на пассажирское сиденье рядом с водителем и по-новому взглянула на человека, что воспитал её. И снова улыбнулась своим мыслям.