Всё кончено!
Она снова свободна и снова совершенно одна.
Её мир снова рухнул!
Как же долго это будет продолжаться!
Сколько нужно времени, чтобы остальные поняли, что она человек!
Что она сама должна решать свою судьбу, а не посторонние люди.
Девушка так и лежала, не шевелясь, в тишине глотая солёные слёзы и пытаясь унять боль в душе. Где-то она слышала, что когда кастрируют жеребца, ему сначала разрывают нижнюю губу и боль от первой раны становилась не такой невыносимой, словно разделяясь. Она резко села на кровати и сразу же что-то внизу живота сжалось в тугой клубок, постепенно расцветая цветком боли. Она раздирала её изнутри, напоминая о том, что произошло. Девушка согнулась и застонала. С каждым новым разом боль становилась всё сильнее, волнами, то накатывая, то на мгновение отступая. Тянущая, отдающая пульсацией где-то в копчике.
«Как с лошадью не получилось», — попыталась усмехнуться она, но лишь застонала.
Душевные муки терзали только сильнее, вытесняя всё остальное за пределы её разума. Она медленно, с трудом переставляя ещё непослушные ноги, приблизилась к окну и, схватившись за выступающий широкий подоконник, взглянула на пустынную улицу внизу, на мелкие снежинки, в беспорядке кружившие в жёлтом свете фонарей, на покрытую, голубым в свете луны, покрывалом землю. За окном было так же темно и холодно, как и в её сердце.
Снова послышался звук приближающихся шагов. Кто-то потянул ручку... Никаких засовов, в этом уже нет нужды. Дверь беззвучно отворилась, впуская в комнату тусклый коридорный свет.
— Как ты? — участливо спросил мужчина, его осипший голос сорвался и прежде чем продолжить, он откашлялся. — Всё в порядке?
Она не поворачивая головы, всё ещё наблюдая за тем, что происходило за окном, зло усмехнулась:
— А как я, по-твоему, должна себя чувствовать? Что может быть в порядке?
— Ты сама виновата...
Девушка резко повернула к нему голову, пытаясь что-то рассмотреть, но свет падал на мужчину со спины, и лицо казалось ей тёмным пятном. Будто чужое лицо.
— Я виновата? — с негодованием переспросила девушка и, отойдя от окна, с трудом опустилась на кровать.
— Я тебя предупреждал, что не позволю тебе оставить его. Никогда! Ты не можешь... Поверь, так будет лучше. А теперь ты начнёшь всё заново, словно и не было всего этого.
— Я просто хотела, чтобы у меня было что-то своё, — прошептала она едва слышно, но мужчина расслышал сказанные ею слова.
— Тебе никогда ни в чём не отказывали. Тебя любили, о тебе заботились, любая твоя прихоть сразу исполнялась, стоило тебе только попросить. Что же тебе ещё нужно? — удивлённо воскликнул тот.
— Любили, заботились? Вот это место ты называешь заботой? Или то, что сейчас произошло, вы сделали из-за любви ко мне? Вы не думали ни обо мне, ни о моих чувствах. Ты думал только о себе. — Она говорила всё громче, пока не сорвалась на крик. Должно быть, со стороны она была похожа на ведьму: с растрёпанными волосами, в длинном белом балахоне, с глазами горящими ненавистью. — Мои мысли больше не принадлежат мне, моё тело больше не принадлежит мне, вы всё забрали. Лишили последнего.
— Прекрати истерику, — категорично произнёс мужчина и только, тогда она увидела, что он держит в руке — сумку с её вещами, которая в тот же миг полетела к её ногам. — Оденься. Я жду тебя в машине.
Но она так просто не собиралась сдаваться. Она резко вскочила с кровати, и в пару шагов преодолев расстояние между ними, схватила его за руку. Когда она заговорила, высоко задрав голову, глядя ему в глаза, в словах её была лишь ненависть.
— Как ты себя чувствуешь папочка, лишив меня того единственного, что было важно для меня? Ведь это была твоя идея, не так ли? Всегда ты решал за меня! С самого моего детства! Ты никогда не давал мне выбора! И я подчинялась изо дня в день, из года в год, молча делала всё то, что ты мне говорил. Слушалась папочку! — её губы исказила кривая ухмылка. — Знай! Когда-нибудь я освобожусь от твоей чрезмерной опеки и тогда ничто, слышишь, ничто не остановит меня. Ты больше никогда не увидишь свою дочурку. Я отберу у тебя самое ценное, что только могу. Смысл жизни! Себя!