Ненавидел их даже больше, чем мать!
С её трепетом перед ними, с её вечным укором:
«А что подумают дедушка и бабушка? Что подумают люди?»
И тогда ему хотелось ударить её, размахнутся и что есть сил приложиться к гладкой щеке, дать оплеуху. И тогда он сжимал кулаки, прикрывал глаза и считал секунды, сдерживаясь из последних сил. Больше всего хотелось раз и навсегда избавить её от этой зависимости.
Крикнуть в лицо:
«А чем ты, мать твою, думала, когда раздвигала ноги?»
Но он лишь крепче сжимал челюсть, чтобы жестокие слова не вырвались помимо его воли. Её нельзя было обижать. Он проверял. В такие моменты, стоило ему выйти из себя, становилось только хуже. Она замыкалась, становилась безразлична ко всему происходящему. А главное к нему! Своему сыну. И тогда наступали трудные времена. Мать переставала следить за финансами, и долги начинали расти.
Ему иногда приходила мысль в голову, избавиться от неё. Может утопить или вывести куда-нибудь подальше, где никто ничего не увидит и не услышит и убить? А тело закопать! И не будет постоянного бабьего нытья, никто не будет рыться в его вещах, не задавать нудных вопросов, что порой приводили его в бешенство. Наступит долгожданная тишина и покой.
В последнее время эти мысли одолевали его всё сильнее, но он понимал, что это лишь сладкие мечты, не имеющие ничего общего с той реальностью, что окружала его. Он имеет то, что имеет, только до тех пор, пока его мать жива, пока она каждый месяц клянчит деньги у своего старика, пока тот оплачивает их счета. А старик не смотря ни на что, продолжал любить свою малютку. Он был холоден с внуком, но единственная дочь оставалась его любимицей. Не станет той, не будет и денег! И ему из года в год приходилось мириться с этим. Он продолжал мечтать о смерти матери, но был слишком зависим от неё, чтобы раз и навсегда освободиться. Зависим от её благосклонности. Хотя последнюю его выходку она не приняла. Бросила его. Своего сына! Тварь! Из-за неё он провёл те ужасные годы в той тюрьме. Среди отбросов, среди грязи, вони и болезней. А она даже пальцем не пошевелила, чтобы помочь ему!
А ведь она должна ему!
Должна ему другую — лучшую жизнь!
С отцом!
Отец... Он узнал его имя около пяти лет назад. Узнал, только после его смерти, когда его семидесятилетнее, накаченное бальзамирующим раствором тело, придали земле. Когда его седовласая, затянутая в чёрное жена, и взрослые дочери пришли проститься со своим мужем и отцом. Он видел их на пышных похоронах, скрываясь за огромным стволом дерева. Как преступник! Не смея подойти ближе. У него были сёстры! Две женщины с уже взрослыми детьми и мужьями, что бережно придерживали их, когда священник произносил молитву. Они были намного старше него, годились ему в матери. А он так и остался стоять в сторонке, разглядывая своих новых родственников. И старых тоже. Здесь были и те, кто называл себя его дедом и бабкой. Они пришли проститься с другом семьи. С тем человеком, что обрюхатил их семнадцатилетнюю доверчивую дочь тридцать два года назад.
Но это было уже после. А перед похоронами его мать, всхлипывая и размазывая слёзы по лицу, сидя в собственной гостиной, призналась ему в том, кто был его отцом. Она сохранила это в тайне, чтобы не портить жизнь тем женщинам, что сейчас скорбели у могилы. Она все эти годы молчала! И его руки снова сжались в кулаки, захотелось затолкать её жалкие ничтожные слова ей в глотку, но он, как и прежде сдержался, лишь напоследок сильно хлопнув дверью.
И чуть позднее прячась за своим укрытием, гадал: Почему же она не подумала о нём, о своём маленьком сыне, что рос без отца? Ему вдруг захотелось подойти к этому сборищу и выплюнуть в лицо этим лицемерам всю правду. Но он не мог. Мать взяла с него слово, зная, что обещания он не нарушит. И он молча продолжал стоять в стороне и смотреть, как гроб с дряблым телом его биологического отца, которого он никогда не знал, и о котором услышал лишь в день его смерти, медленно опускают в свежевыкопаную могилу.
Он ничего не чувствовал!
Ни к мёртвому человеку, который принял участие в его зачатии, ни к тем двоим — родителям его матери, что чинно стояли, держась за руки, ни к двум женщинам в чёрном, что были его единокровными сёстрами.