Как он исхитрился сквозь сплошную стену ливня углядеть крохотный уступ, прикрытый скальным козырьком? Не очень-то тот и защищал — разве что на головы не лилось. И то… не лилось — на Ами, потому что Рэй впихнул ее под козырек полностью, а сам почти весь остался снаружи. Да еще и встал так, что прикрывал ее от ветра.
— Вот тебе и острые ощущения, — сказал, стягивая куртку, — Только скорее мокрые.
— И холодные, — Ами обхватила себя руками: не то чтобы так было теплее, но она вдруг очень ясно поняла, как выглядит сейчас для Рэя — облепленная мокрым тончайшим батистом так, что немногим отличается от голой.
Тот скомкал куртку, отжал, бросил под ноги Ами и в приглашающем жесте развел руки: — Все еще не боишься? Так будет лучше.
— З-з-н-наешь-ч-что, — зубы стучали от холода, и она, не раздумывая, сделала тот крохотный шажок, что их разделял. Рэй обнял и заставил попятиться — теперь они, хоть и с трудом, поместились в укрытии оба. А Рэй оказался даже не теплым — горячим. Приятно горячим — как печка. Очень скоро Ами перестала дрожать и стучать зубами. И лишь тогда сообразила: что-то здесь не так. Тоже дар?
— Смелая, — насмешливо шепнул он в ухо.
— В такой ситуации разумный человек испугается только одного — пневмонии. Ты теплый.
А еще стоять в его объятиях оказалось удивительно волнующе, но в этом Ами признаваться не собиралась. Хотя Рэй и сам, наверное, слышал, как часто колотится ее сердце.
Могла ли она предположить, что первые в жизни мужские объятия окажутся вот такими — горячими совсем не в переносном, а в прямом смысле, где-то под скалой на крохотном, забытом людьми островке, в ливень… и в качестве защиты от ливня? И что, несмотря на все это и на «деловые отношения», ей в голову станут лезть исключительно неприличные мысли? Например, о поцелуях. И она вдруг отчаянно захочет, чтобы дождь не заканчивался как можно дольше? А Рэй сделал что-нибудь… Ну хоть что-нибудь, что позволяло бы надеяться...
— О чем думаешь? О теплом бунгало и чашке чего-нибудь очень горячего?
— О том, что об тебя хорошо греться, — и почему, ответив правду, она чувствует себя так, словно солгала?
— Да, я исключительно полезный. Во многих отношениях. Кстати, в куртке есть фляга с виски, если хочешь.
— Нет, что ты! — Ами почти испугалась. Вино она, конечно, пила не раз, но крепче — ничего. — Пусть виски останется для тебя. Об меня-то не погреешься.
— Здесь стоило бы поспорить, но я вообще не мерзну.
— Повезло. А жару как переносишь? А то тебе, может, приятней было бы отдыхать не здесь, а где-нибудь во льдах? — она прекрасно понимала, что несет чушь, но иначе не получалось справиться со смущением. Однако Рэй этого то ли не замечал, то ли предпочитал не замечать. Говорил спокойно, но не так, как поддерживают светскую беседу, проще, что ли. Хотя какая, к дьяволу, может быть светская беседа в таком месте и в таком виде?
— Без разницы. Но солнце лучше льдов. Да и на сарафаны с шортами смотреть приятнее, чем на шубы.
Ами нервно хихикнула. Почему-то представилось, какая бы она сейчас была в шортах и легкой блузке — мокрый воробей, не иначе!
— Что? — спросил Рэй. Ами замотала головой: хватит на сегодня чуши! Не делиться же с ним навязчивой картинкой, как он предлагает выжать шорты, а то ведь что есть они, что нет.
Слишком резко замотала: подбородок уперся в какую-то из его железок, а Рей вдруг придержал голову.
— Осторожней. Порежешься, — и добавил, перехватывая косу: — А это добро не выжать? Мокрая.
— В-выжми… — она уткнулась лбом в его плечо, радуясь, что так не видно, как лицо заливает краска смущения. Это же совпадение? Не мысли же он читает, правда?
Рэй отжимал старательно, но очень бережно — не дергал, не тянул. Ами слышала, как льется с волос вода, но на нее даже не попадало. Разве что на ноги немного.
— Вот же отрастила. Целую милю, — пробормотал Рэй, опуская косу на спину. — Не тяжело таскать?
— Не знаю. Я привыкла. Сушить и расчесывать — трудно, это да.
— Так отрежь. Хоть узнаешь, как без нее жить. Не понравится, новую отрастишь.