— Мой телефонный аппарат к вашим услугам. Звоните прямо сейчас. Полагаю, папа оценит, что в своей заботе вы дошли до того, чтобы проверять мои простыни.
Госпожа Карье выпрямилась и теперь сидела с идеально ровной спиной, будто проглотила указку. Ту самую, которую сейчас с удовольствием бы использовала вместо розги.
— Когда поймешь, от какой катастрофической опасности я тебя уберегла, ты скажешь мне спасибо, — произнесла Карье, чеканя каждое слово. — И, возможно, извинишься за свое безответственное поведение и неприемлемый тон. О да, нам с Филиппом придется о многом поговорить. — Она поднялась и прошествовала к двери.
Провожать Ами не стала. Что толку соблюдать мелкие приличия после такого «милого» расставания? Снова ложиться нет смысла, скорее уж пора подумать о завтраке. Еще одной «воспитательной» беседы она не выдержит. Впрочем, погода за окном радовала глаз, а время завтрака давно прошло. Наверняка почти все сейчас на пляже.
Ами потянулась и отправилась умываться.
И застонала, увидев себя в зеркале. Вот дьявол! Она же вчера даже не расчесалась, так и заснула с растрепавшейся мокрой косой. Не удивительно, что старая клуша Карье кинулась проверять ее постель. Да сколько можно в самом-то деле! Ами кое-как, злобно дергая пряди, расплела косу, отвернула кран и сунула голову под тугую струю. Мыть и правда всегда было проблематично, но сейчас видеть кого-то, пусть даже горничную, не хотелось. Яростно намыливаясь, она в мыслях кляла на все лады и «тетушку Этель», чтоб ей весь день икалось, и отца с его манией поручать кому ни попадя «присмотреть за ребенком», и даже господина Резерфорда, который и в самом деле на свои приемы приглашал в основном старых пней и перечниц — и при том именно у него считалось приличным знакомиться молодым людям. Как раз там отец представил ей Тиала Беррингера. «Душераздирающе удручен» он был, надо же! Или опечален? Да без разницы! Пусть идет со своей удручающей печалью… вон, к госпоже Карье! Прекрасно попечалятся вместе!
Кое-как замотав волосы полотенцем, Ами вернулась в гостиную. Набрала номер ресторана и заказала завтрак. Принесли быстро. Капли с волос текли по шее, щекотали спину. Надо было попытаться хотя бы расчесать, пока можно, и Ами взялась за дело.
Даже после завтрака-обеда настроение не улучшилось. Она все думала о запретах, Карье, о словах Рэя и о нем самом. В двадцать лет — как раз, как ей сейчас — тот заявил своему отцу, что не собирается всю жизнь киснуть среди цифр и бумажек, и хлопнул дверью. И вот — всего семь лет прошло, а у него свой бизнес, имя — не какой-нибудь там «Брандер-младший», а «Рэй Брандер, тот самый»... А ей остается лишь завидовать. Потому что хлопнуть дверью и уйти может сын, но никак не дочь.
Когда Ами наконец решилась выйти на улицу, на часах было уже два. И лишь в одном месте на Алмазном берегу она сейчас могла бы успокоиться — на летном поле. Только вот волосы... «А и идите вы все с вашими приличиями! В океан!» — решила Ами. Зато под солнцем хоть немного подсохнут.
До поля она не дошла. То есть — почти дошла, но…
Взлетел оранжевый спасатель, Ами остановилась и задрала голову — знала, сейчас ее заметят и покачают крыльями, здороваясь, и заранее радовалась, что хоть где-то ее принимают такой, какая есть. Но вместо привычного приветствия получила нечто совсем иное.
Спасатель клюнул носом и снизился, прошел над Ами почти на бреющем, так что порыв поднятого им ветра подхватил и спутал ее распущенные волосы. И она даже не сразу поняла, что сыплется ей на макушку, в лицо и даже, кажется, за шиворот. Что-то нежное, разноцветное, ароматное настолько, что перебивает запах горючего...
Она тряхнула головой и замерла. Следом за одним оранжевым «Соколом» также на бреющем, низко, шел второй, а дальше — третий. И в лицо ей летели дождем с неба — а точнее, из их трюмов — ромашки и магнолии, камелии и розы, лилии, глицинии, хризантемы, орхидеи… Все цветы, какие только можно найти на Алмазном берегу — неважно, в оранжереях, в парке на клумбах и деревьях и даже в кадках в фойе кинозалов. Распустившиеся и бутоны, грозди соцветий и роскошные одиночные цветки — без стеблей, без шипов.
Она стояла в цветах по щиколотку, цветочная метель кружила над головой, и принесенные ветром лепестки запутывались в распущенных волосах, целовали в лицо и опускались на плечи. Ами даже не сомневалась, кто мог такое устроить. И, вопреки всем старым клушам на свете, это было прекрасно.