— Ты хорошо спал? — Мел прошептала это, не поднимая головы, пряча голос под одеялом, которое машинально подтянула к подбородку.
— Очень, — кивнул он. Его взгляд остался на ней, тёплый, бесстыдно открытый, будто он ничего не боялся. — Всю ночь держал тебя за руку.
Он хмыкнул, как человек, привыкший смеяться над собой первым.
— А ты даже не заметила, как я уснул.
Мел улыбнулась в ответ. Почти по-настоящему. В его голосе не было ни упрёка, ни неловкости — только простое, редкое: «я здесь». Эта улыбка между ними, совсем не похожая на их обычные пикировки, была как забытая фотография — с лета, с шумом ветра, с теми днями, когда всё было проще.
— Тереза жива, — сказала она. Без пафоса. Без преамбулы. Просто — факт. Но внутри её будто коротнуло. Слово отозвалось током, почти физическим, в груди.
Он не испугался. Не пошёл в броню. Не стал задавать вопросов. Просто посмотрел на неё — внимательно, с тишиной в зрачках — и медленно провёл ладонью по её волосам. Не как друг. Не как влюблённый подросток. А как человек, который слишком долго держался, чтобы не потерять. Его пальцы были осторожны, будто он боялся разбудить что-то внутри неё. Или себя. Он выглядел… счастливым.
Тепло его лица, слишком тёплое для этого утра, слишком светлое после той ночи, будто не вписывалось в реальность. В этом счастье было что-то опасное. Как у человека, который не хочет знать, чем всё на самом деле закончится. Слишком счастливым.
— Как ты себя чувствуешь? — уточнила Мел.
Её дыхание едва шевелило воздух под одеялом. Комната всё ещё дремала в приглушённом утреннем свете, будто не решалась разбудить их полностью. Занавески не шевелились, за окнами было тихо, и тишина эта была липкой, вязкой — как ожидание, от которого устают мышцы и перехватывает горло. Мел не ответила сразу. Она просто смотрела на Бреда — лежала на боку, в тепле и мнимом покое, чувствуя, как каждый его вдох отзывается в ней. Будто он дышит за двоих.
А он смотрел на неё.
— Как человек, который смотрит на свою девушку и думает о будущем, — сказал он наконец. И это прозвучало... слишком просто. Слишком правильно. Без пауз, без сомнений, с той самой честностью, от которой внутри не теплеет — а стынет.
Девушку?
Мел вздрогнула внутренне, как от чужого прикосновения. Слово вошло неловко — как ключ не от того замка. Оно не разозлило и не обрадовало. Оно просто не село. Где-то глубоко, почти на уровне подсознания, оно скребануло — и осталось. Она нахмурилась, машинально, еле заметно, но он уже заметил. И, конечно, засмеялся. Смех был искренним, искристым, почти беззаботным — и от этого только страшнее.
— Брось, Мел. Ты ведь тоже меня любишь, — он потянулся под одеяло, легко, по-хозяйски, как будто весь этот мир действительно принадлежал им двоим. Как будто вокруг не было ни теней, ни прошлых кошмаров, ни её собственных трещин, по которым каждую ночь просачивался страх.
Она засмеялась тоже — на автомате, слишком громко, чтобы быть честно. Смех сплелся между ними, затих в складках подушек, в запахе ткани, в тепле их тел. И на мгновение комната снова стала безопасной.
Мел потянулась к Бреду, нашла его плечо, его грудь, его запах — всё ещё родное. Он был здесь. Сейчас. Тёплый. Живой. Слишком живой, чтобы всё это было сном. И она зарылась в него — не за лаской, а за укрытием. Потому что ему можно было верить, пока он рядом. Пока он не знает правду. Пока не видит всего.
Спускаясь по лестнице, Мел почувствовала, как запах ударил в грудь — не резко, а ласково, обволакивающе. Он поднимался навстречу, как пар из далёкого детства: тёплый, домашний, почти наивный. Жареное, сливочное, с намёком на ваниль и сахар.
Сырники.
Конечно. У мамы сегодня эфир.
Ступени под ногами были гладкими, холодными. Она шла неспешно, в полусне, ощущая себя чужой в этой слишком правильной картинке. На кухне было светло — свет лился отовсюду, дневной и искусственный, отблескивая от белых тарелок, глянцевого фартука с вышивкой Morning magic и идеально вычищенных поверхностей. Цветы стояли в вазе — не просто живые, а демонстративно свежие, с каплями воды на лепестках, как в магазине. Всё здесь было слишком: слишком красиво, слишком стерильно, слишком выверено до миллиметра.
Элизабет стояла у плиты — в образе, в роли, в броне. Волосы уложены, макияж безупречен, голос звучал на камеру в точной тональности медийной уверенности.
— Итак, мои любимые, вот секрет идеальных сырников, — проговорила она, чуть склонив голову и подарив объективу свою фирменную полуулыбку. — Во-первых, только мягкий творог. Никаких крупинок — забудьте, это грубость. Во-вторых, не переусердствуйте с мукой — тесто должно быть податливым, как пушистое облачко.