Не может быть. Неужели всё так просто? Так правильно? Или — наоборот?
Минуты растягивались, будто вязкое смола. Элизабет просто сидела, смотря в одну точку, словно пытаясь удержать остатки себя в этом разрушающемся мире. Нейтан молчал рядом, его присутствие было тяжёлым, но каким-то необходимым якорем.
Он налил ей воды, и она, будто механическая кукла, выпила — тело действовало само, без участия разума, без чувств. Элизабет обхватила кружку ладонями — пальцы были холодные. Голос всё ещё дрожал, но она уже говорила:
— Расскажи всё. Подробно.
Нейтан медленно кивнул, будто собираясь с силами.
— После того, как Тереза… рассказала, её перевели в изолированное отделение. Под наблюдение. У неё начались приступы и она грозилась кого-то убить или вспоминала что-то. — он сделал паузу, — Мы не поняли, кого именно она имела в виду. Джастина? Себя? Кого-то ещё? Может, Лору.
— Лору… — повторила Элизабет.
— Мы с Томом думаем, что она не справилась с её убийством. Том вчера сам поехал на кладбище. Говорит, как чувствовал, — Нейтан сжал губы. — А вечером Тереза порезала себе руку. Глубоко. Поэтому её перевели из изолированной палаты в обычную. С охраной, но без постоянных датчиков. Понимаешь…
Он посмотрел на Элизабет с тяжестью в глазах:
— Она всё время выдирала кабели. Врачи не могли работать с постоянным ложным сигналом. Поэтому ночью датчики сняли, а сигнал об остановке сердца просто… не сработал. Утром её нашли мёртвой.
Элизабет кивнула. Понимая. Тереза была слишком нестабильна, а персонал — устал. Классическая ошибка.
— В руках у неё была тетрадь, — продолжил Нейтан. — Там… исписаны две страницы. Только одна фраза: "Я убила Джастина. Я убила Джастина." Сотни раз.
Он достал телефон и протянул ей экран. Фотография. Ровные строчки, разная сила нажима, будто писала неуверенная, дрожащая рука. Элизабет смотрела. Долго. Потом закрыла глаза.
Но не из-за ужаса.
Не из-за слов.
А из-за того, что узнала.
Этот почерк она видела каждый день. В записках, на тетрадях. В списках покупок, приклеенных к холодильнику.
Это был почерк Мел.
Элизабет открыла глаза и посмотрела прямо на Нейтана. Холодно. Внимательно. Слишком спокойно, чтобы быть правдой.
Он продолжил, уже глядя не на неё, а куда-то мимо:
— Но это ещё не всё, — голос Нейтана стал ниже, словно он боялся, что даже стены смогут услышать дальше. — Том поехал на кладбище… Просто проверить. Что-то не давало ему покоя — интуиция, наверное, которая не отпускала. И он увидел то, что не заметил в прошлый раз, когда оттаскивал оттуда Терезу.
Он на мгновение отвёл взгляд, будто собираясь с силами, и затем снова посмотрел прямо в глаза Элизабет.
— Рука. Торчала из земли. Не глубоко. Как будто Тереза торопилась, когда хоронила его. Мы вызвали группу. Вскрыли могилу. Джастин… он там. По кускам.
Элизабет медленно откинулась на спинку дивана, словно пытаясь отстраниться от всего, что только что услышала. Она резко закрыла рот рукой, сдерживая горький крик, который рвался наружу. В груди глухо пульсировало ощущение обречённости. Потом глубоко вдохнула, и выдохнула. Не боль. Не страх. А удивление — холодное, безжалостное.
Оскар. Просто Оскар. И всё возвращалось, как в жутком сне, который она всё никак не могла оставить позади.
— Мне очень жаль, — тихо сказал Нейтан, осторожно сжав её руку, как будто хотел передать хоть каплю поддержки.
Элизабет кивнула, строго и сдержанно — по-американски. Эта кивок означал: «Спасибо за сочувствие, офицер, теперь можно идти». Он поднялся. И голос, уже не такой дружеский, зазвучал по-настоящему официально — ровно, холодно.
— Сейчас начинается вторая часть этой истории. Техническая. Мы оформили официальное заключение: Тереза призналась перед смертью, у нас есть письменные доказательства, тело найдено. Следствие по делу Джастина формально закроют — как преступление, совершённое человеком с психическим расстройством.
— А ты как? — спросила Элизабет, не отводя взгляда.
— Я просто хочу, чтобы вы с Мел были в порядке, — ответил он, пронзая её взглядом. — Поэтому я пришёл не как полицейский. А как тот, кто всё видел. С самого начала. Кто помнит тебя ещё той Элизабет, что часами сидела у окна, читала с ногами на подоконнике. И я тогда уже знал — ты никогда не будешь слабой.