Мел прищурилась, высматривая людей на дороге — с её зрением уже пора носить очки, но девушка старательно делала вид, что всё нормально — и свернула в сторону элитных домов.
— Она просто умеет подать себя, — быстро проговорила она и резко обернулась на движение слева: кошка пробежала рядом с машиной.
— Да ладно, скромничать! — Марин бодро толкнула её плечом. — Ты видела, сколько лайков у неё под фото в купальнике? Твой отец вообще...
Марин осеклась и медленно опустила глаза. Она поняла, что сказала лишнее.
Мел нажала на тормоз. Резко. Машина дёрнулась, хрипло фыркнув.
— Что «отец»?
Марин нервно покрутила трубочку во льду.
— Ну... Я вчера залезла к нему на страницу. Странно. Ни одного поста про его новую… мадам. Обычно же, когда мужчины уходят — сразу: вино, яхта, силиконовая любовь и подпись в духе «новая глава». А тут — тишина.
— Вылезай.
— Что?
— Твой дом. — Мел кивнула на большой особняк с колоннами. — Приехали.
Марин прикусила губу и начала собирать вещи.
— Ладно, не кипятись. Просто мысли вслух.
Дверь хлопнула. Она уже подошла к калитке, но вдруг обернулась:
— Эй, а что, если он...
Мел со всей силы нажала на газ. Конец фразы растворился в рёве двигателя.
Красная A5 с гулким рокотом свернула на улицу “идеальной жизни” — затихшую, тёплую, укрытую тенью магнолий.
Мел припарковалась у гаража, заглушила двигатель и осталась сидеть с закрытыми глазами. Несколько секунд ей казалось, что она находится в другой вселенной, где ничего не произошло. Она открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало. Поправила макияж, причёску и постаралась улыбнуться. Это выглядело так, будто ей сейчас выходить на сцену и она репетирует роль счастливого человека.
На капоте играли солнечные блики, отражаясь от хрома, будто кто-то незримый моргал ей: ну, пошли же, Картер. Досчитав до десяти, девушка открыла дверь и вышла из машины.
Дом возвышался перед ней — белый, как сливки, с колоннами, плющом, вылизанным фасадом. Совершенный. Её мать бы не допустила иначе.
Она вошла. И всё стало на свои места.
Воздух обволок — густой, дорогой. Шлейф маминого парфюма. Запах чёрного кофе. Что-то ещё… тонкое, неуловимое. Как фон на картине: не виден, но всё держит.
Гостиная встречала пустотой. Ни одного звука — только глухое эхо шагов и ровный свет от идеально симметричных светильников.
На кухонном острове — записка, аккуратная, как и всё, к чему прикасалась её мать. Изящный почерк, ровные строки:
«Моя девочка, я сбежала в магазин за клубникой для нашего десерта. Не жди к ужину — возможно, заеду к Терезе за пирогом. Она что-то совсем одна в доме с ума сходит. Люблю тебя. Мама.»
Мел сжала записку чуть сильнее, чем собиралась, — и уже думала бросить её в урну… Но наверху что-то скрипнуло. Лёгкие шаги, почти неуловимые.
Она подняла взгляд.
Элизабет стояла на середине лестницы.
Замерла.
Как будто сама не знала, идти дальше или спрятаться в тень.
Даже сейчас она выглядела ослепительно. Высокая, с лебединой шеей и холодной статью. Волосы собраны в безупречный хвост. Лицо — словно отретушированное для обложки журнала. Костюм цвета морской волны подчёркивал каждый изгиб, будто сшит был не портным, а скульптором.
Но…
В руках она держала груду белья. И в этом — что-то ломалось.
Резкие, суетливые движения. Слишком быстрые. Слишком неловкие.
Элизабет, всегда грациозная, вдруг напоминала актрису, забывшую текст на сцене.
— Мама? — Мел сделала шаг.
Женщина вздрогнула. Пальцы вжались в ткань.
— О! Ты уже дома! — её голос зазвенел неестественно весело, будто перекрывая невидимый шум. — Я как раз...
— Собиралась стирать? — Мел прищурилась.
Неловкий смешок Элизабет выдавал её нервозность — и этим пугал.
— Ну... да, но… — взгляд скользнул в сторону тёмной двери, — мне же ещё ехать, а там...
— Мыши, — мягко закончила Мел. Она улыбнулась и аккуратно забрала бельё из рук матери.
Ткань была тёплой от её пальцев. Мать не отпустила сразу — будто что-то удерживала. Или пыталась передать.
— Я всё сама, — Мел улыбнулась тепло. — Это моя забота, помнишь?
Мгновение — пауза — и вдруг мать обняла её. Быстро. С силой. Можно было подумать, что она просит прощения или скрывает что-то страшное… но это ведь всего лишь объятия.
— Ты у меня такая… милая, — прошептала она, прижавшись к плечу.
Знакомый аромат — жасмин, пачули — окутал пространство, как воспоминание. Мел хотела обнять мать, но бельё мешало даже освободить руку.