Он посмотрел на неё. И отступил. Глаза Бреда горели, как у хищника, которому связали лапы.
Джастин кивнул, будто и правда оценил "мужской поступок", и прошёл мимо них к вешалке.
Застёгивая куртку, буркнул через плечо:
— В доме нет женщин — и, конечно же, холодильник пустой. Поеду в магазин. Хоть что-то приличное себе куплю.
Он хлопнул дверью с такой силой, что Элизабет на миг дёрнулась на полу даже в полусознательном состоянии.
Когда звуки машины затихли, Мел быстро выдохнула:
— Быстро. Поможем маме.
Бред подхватил Элизабет за плечи, Мел аккуратно взяла ноги. Они старались не трясти, идти ровно, но было тяжело — нести взрослого человека, у которого сочится кровь из-под бинтов и который бормочет что-то бессвязное, — это не как в кино.
— В спальню к нему не понесу, — шепнула Мел, решительно.
— Моя комната. Там безопаснее.
Они прошли по коридору и осторожно положили Элизабет на кровать. Подушку — под голову, плед — поверх тела, ещё один — свернули и подложили под руку, чтобы уменьшить давление на зашитый палец.
— Надо понизить температуру. Она горит. — заметил Бред, глядя на щеки Элизабет. — Я схожу за мокрым полотенцем.
Мел осталась с матерью, не отпуская её руку. Её пальцы были липкими от крови, в волосах путались нитки бинтов. Всё в ней хотелось завыть от ужаса, но… она держалась.
В это мгновение — в этой тишине после бури — она почувствовала: теперь всё по-настоящему. Они не могут жить в этом доме дальше. Что бы там ни было раньше — это перешло черту.
Через минуту вернулся Бред с холодным полотенцем. Он сел рядом, промокнул лоб Элизабет, обернулся к Мел и тихо сказал:
— Мы не оставим её с ним.
Глава 9
В комнате пахло кровью, йодом и мокрыми полотенцами.
Бред открыл глаза. Спину ломило от сна на полу, но он даже не пошевелился сразу. Рядом, свернувшись калачиком, спала Мел — её лицо уткнуто в его плечо, дыхание сбивчивое, как будто даже во сне она сражалась.
Он приподнялся медленно, чтобы не разбудить её. Пару секунд смотрел на потолок, будто надеялся, что на нём будет написано, как всё исправить. Но там были только трещины и паутина.
Поднявшись, Бред на цыпочках подошёл к кровати. Элизабет спала — если это вообще можно было назвать сном. Щёки её были влажными, лоб блестел от лихорадки.
Он осторожно приподнял простыню, чтобы проверить повязку.
Она была насквозь пропитана кровью. И пахла… не так как он того ожидал. Он сглотнул и аккуратно развязал бинт.
Палец, тот самый с кольцом, который вчера они пытались спасти, опух, кожа вокруг потемнела. Вены потянулись как чёрные нитки вверх по запястью.
Бред зажал рот ладонью.
Заражение.
Он не был врачом, но и дураком не был. Это выглядело… как начало конца.
— Мел, — прошептал он, оборачиваясь.
Она уже не спала.
Мгновенно вскочила, подбежала к кровати, посмотрела на мать.
— Как она? — спросила, но по лицу Бреда поняла всё быстрее слов.
— Нет… — выдохнула она. Истерика накатила мгновенно, как волна — слёзы, дрожь, короткие судорожные всхлипы.
— Мы же… мы же всё сделали правильно…
Бред потянулся к ней, но Мел уже снова стала собой — будто внутри щёлкнул переключатель.
Она вытерла лицо рукавом и потянулась за телефоном.
— Я звоню ему.
— Кому? — спросил Бред, хотя уже знал ответ.
Мел стояла у окна комнаты, обхватив себя за плечи, когда пальцы дрогнули и телефон едва не выпал из рук. Она вытерла тыльной стороной ладони слёзы и открыла список контактов. Палец замер на имени, которое всегда вызывало странное тепло — "Офицер Нейтан". Теперь это тепло казалось спасением. Она не колебалась.
Когда Нейтан взял трубку, голос Мел дрожал, но был удивительно чётким — без истерики, без лишних слов. Просто просьба. Просто отчаяние, сдержанное страхом.
Он не задавал вопросов. Не потребовал объяснений. По его голосу она поняла — он уже едет.
Мел отключилась. Сердце грохотало, как барабаны перед казнью — с каждой секундой всё громче, настойчивее. Казалось, вот-вот, и отец услышит его сквозь стены.
Она сделала шаг в коридор — будто по битому стеклу. Дыхание сбилось, воздух казался слишком тяжёлым. И вдруг — щелчок. Замок провернулся с мягким хрустом, как будто открывался проход в ад. Из приоткрытой двери прорезался голос. Ровный. Смертельно спокойный. Безразличный, как у хирурга перед надрезом.
— Она уже не красотка, Лора, — произнёс он, и в этих словах не было ни жалости, ни любви. Только издевка, скользкая, липкая, как яд. — Успокойся. Её популярности конец. Не завидуй. Ты у меня самая прекрасная…
Мел вжалась в стену, как будто хотела стать частью дома, исчезнуть, раствориться в штукатурке. В ушах стучала кровь. Рот пересох. Слова вонзались в грудную клетку, как осколки льда.