Он закрыл глаза на мгновение, и снова увидел: Элизабет на полу, в сознании, но будто в бреду. Нож в пальце. Кровь на щеке. Мел, затравленная, будто маленький зверёк в ловушке. А он, Бред… Он просто стоял.
Школа уже была близко. Здание, в котором всё будто должно быть нормально. Обычные уроки, обычные люди, обычные разговоры. Бред вытер ладонью лицо. Всё должно быть как обычно. Пока не решат, что делать дальше. Пока не найдут силы говорить. Пока не начнётся следующая битва.
Он знал одно: никто не должен узнать. Потому что правда — как открытая рана. И если рассказать сейчас, она станет язвой. Никто не готов к последствиям. Ни школа. Ни полиция. Ни, возможно, даже сама Элизабет.
Но он был готов держать это в себе. Ради неё.
«Она должна выжить. А Мел… Мел должна быть счастлива», — его мысли стали внезапно кристально чёткими, будто прорезались сквозь хаос.
Он поставил машину на стоянку. И впервые за всё это время позволил себе вдохнуть. Полной грудью. С болью.
А потом — вышел, медленно, будто знал: нормальность — это всего лишь маска. Но сейчас она им нужна.
Глава 10
Прошло три дня. Только три дня — но для Мел они растянулись на бесконечность.
Дом словно застыл. Плотные занавеси почти не пропускали свет, и даже часы на кухне тикали будто медленнее. Всё внимание было сосредоточено на спальне Мел, где уже на белоснежных простынях лежала Элизабет.
Сиделки менялись — по графику и по состоянию души. Бред заходил с раннего утра, иногда даже до школы, приносил еду и просто сидел молча рядом, будто своим присутствием удерживал жизнь в теле женщины. Нейтан приходил вечером. Его смены были тише: он следил за температурой, капельницами и ранами, не отвлекаясь на разговоры. Лишь изредка кивал, слушая, как Мел читает вслух мамин блог, теперь замолкший, но всё ещё живой в сердцах подписчиков.
Однажды телефон Элизабет завибрировал. Экран вспыхнул тусклым светом — «Тереза». Мел на мгновение замерла, будто от этого звонка зависело что-то большее, чем просто разговор. Она посмотрела на мать — та спала, свернувшись, как ребёнок, под пледом, бледная, отрешённая, хрупкая. И тогда Мел аккуратно взяла трубку и, выйдя в коридор, прошептала:
— Алло… Это Мел. Мама сейчас не может подойти.
На другом конце повисла тишина. Глухая, тяжёлая. А потом прорвалась — как гроза.
— Господи, детка, — голос Терезы задрожал. — Что случилось? Это он? Этот… Джастин? Я знала. Я чувствовала кожей, когда он мне улыбался. Он был… слишком вежливый. Слишком спокойный. Ох, чёрт… Мел, ты только скажи — он что-то сделал с Элизабет?
Мел сглотнула. Ей хотелось сбежать от этих слов, спрятаться в молчании. Но голос Терезы — резкий, тревожный, до боли знакомый — будто вытягивал из неё всё, что она прятала внутри.
— Он… да. Было кое-что. Но всё… не совсем так. Не так просто.
— Это никогда не бывает просто, на кладбище возле моего дома постоянно кого-то хоронят. А такие как он живут! Ох, милая прости. Он ведь твой отец… — перебила Тереза, но потом мягко добавила: — Ты молодец, что ответила. Правда. Спасибо тебе.
Через два часа она уже стояла на пороге. В одной руке — два стакана кофе, во второй — бумажный пакет с булочками, пахнущими корицей и чем-то тёплым, домашним. Но на лице — ни капли уюта. Только мрачная решимость и стиснутые губы.
— Где она? — спросила, не переходя порога. — И где он?!
— Отца нет, — тихо ответила Мел. — Он уехал.
Тереза кивнула. Прошла внутрь, будто у неё был план. Села рядом с Элизабет, осторожно, почти с благоговением, посмотрела на неё — долго, как будто вспоминала всё, что между ними было, хорошее и плохое.
— Я никуда не ухожу, — бросила Мел.
— Отлично, — кивнула Тереза. — Значит, нас теперь трое.
Она осталась на несколько часов. Потом приходила снова. И снова. Иногда с тёплыми словами, чаще — с едкой прямотой. Но каждый раз — как человек, который не уйдёт, пока всё не станет хотя бы немного лучше.
С каждым днём Элизабет будто таяла. Цвет кожи — бледный, губы — треснутые, дыхание — тяжёлое. Казалось, даже врачи не могли бы сделать больше, чем делали эти люди: дочь, любимый парень дочери, старый друг полицейский и одна болтливая, где-то странная, но добрая женщина.
Это был странный, затянутый полдень — воздух в комнате стоял густой, как сироп, и пах не жизнью, а чем-то чужим: лекарствами, железом, запёкшейся болью. Шторы были задернуты, свет сочился сквозь них тусклыми прожилками, будто день тоже боялся потревожить.