Мел вздохнула. Долго, будто копила весь кислород на одну фразу. А потом — тихо, без подробностей, без истерик — выложила. Про Джастина. Про кухню. Про Нейтана. Про лекарства. Про страх.
Марин слушала. Молча. Всё ниже опускаясь спиной по стене, пока не оказалась на полу — будто ноги больше не держали.
— Он… Это он? — только и вымолвила она, когда Мел замолчала. — Твой отец?
Мел кивнула.
— Я не знаю, как жить дальше, — прошептала она. — Я просто хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы мама писала свои рецепты, чтобы мы с тобой обсуждали дурацкие тренды, чтобы Бред злился на домашку, а не на то, что у меня отец — чудовище. Но я не знаю, возможно ли это теперь.
Марин молчала. Потом осторожно потянулась и сжала руку Мел.
— Мы с этим разберёмся. Вместе. Обещаю.
Дом был тихий. Мел ещё не успела снять куртку, как увидела Нейтана. Он стоял у стены в коридоре, прислонившись плечом к косяку, его лицо было сосредоточенным, но что-то в глазах — тревога. Он не стал подходить, только сказал:
— Элизабет получила сообщение. От него.
У Мел похолодело внутри.
— Где она? — спросила тихо.
— В твоей комнате. Она сжимала телефон, не говорит ни слова…
Мел метнулась по лестнице, будто на автопилоте, две ступени за раз. Сердце грохотало, будто хотело опередить её. Она вбежала в комнату и застыла.
Элизабет лежала, отвернувшись к стене, дрожащими руками сжимала смартфон, так сильно, что костяшки побелели. Лицо побледнело, а глаза стеклянные, будто снова ушли в тот вечер, на кухню.
Мел будто снова оказалась той самой девочкой из прошлого — неуверенной, беспомощной, и с глупой верой, что если мама рядом, значит всё будет хорошо. Только теперь мама была сломана. А рядом — осталась лишь она.
— Мам... — Мел медленно подошла. — Мам, отдай, прошу…
Элизабет не ответила. Только сильнее прижала телефон.
Мел осторожно легла рядом, обняла её, шептала:
— Ты в безопасности… пожалуйста, ты же со мной…
Она чувствовала, как от Элизабет исходит не жар, а пустота. Тяжёлая, липкая, бездонная. Как будто в её груди больше не билось сердце — только тишина.
"Нет, только не так. Не сейчас. Я не справлюсь, если она сдастся. Я не умею без неё."
И наконец, пальцы Элизабет сдались. Телефон выскользнул из ладони, упал на одеяло.
На экране было сообщение. Одно. Короткое. Без эмоций. Без оправданий.
«Я всегда её любил»
И фото.
Селфи. Джастин и Лора. Улыбаются. Счастливы.
Мел будто кто-то швырнул в холодную воду. Дыхание сбилось, в голове зазвенело.
"Он посмел... Он ещё и прислал это... Фото. Улыбки. Как будто он победил. Как будто у него всё хорошо."
Урод. Урод. Урод.
И самое страшное — мама верила. До последнего. Даже после шрама. Даже после крика. Даже после крови. Она надеялась. А теперь? Теперь ей даже надеяться не на что.
А Элизабет… она заплакала. Не как раньше — от боли физической, не от страха.
А тихо, как будто внутри треснуло что-то самое важное.
Она не вскрикнула. Не закричала. Она просто потеряла надежду.
Мел впервые поняла, что такое настоящее отчаяние. Оно пахнет больничными простынями и тёплым телефоном в дрожащих пальцах. Оно — когда хочется закричать, но ты держишься ради другого человека.
Мел обняла её крепче, сдерживая собственные слёзы.
Элизабет прошептала:
— Я хотела… хотела, чтобы он пожалел…
— Он ещё пожалеет, мама, — твёрдо сказала Мел. — За всё.
Глава 11
Прошёл месяц. В доме до сих пор пахло лекарствами, прогорклым чаем с ромашкой и чем-то неуловимо больным, осевшим в углах, как пыль после взрыва. На подоконнике стояла плошка с пересохшей лавандой, которую Мел всё никак не выбрасывала. Элизабет уже вставала, ходила, даже пыталась перечитать «Гроздья гнева» — но по дому всё ещё ходили эхо шепота, крови, слабости.
На кухне жарились блины. Мел спустилась с верхнего этажа — волосы растрёпаны, след от подушки на щеке, кофта вывернута на одно плечо. Но в глазах — свет. Тот самый свет, который зажигался только рядом с Элизабет.
— Ммм… блины? — зевнула она, стараясь казаться лениво-сонной.
— Блины, — кивнула Элизабет, не оборачиваясь от плиты. — Закинешь стирку в подвал? Только не оставь мокрое, мне потом гладить.
— Мам, ну ты же знаешь, там мыши, — буркнула она, натягивая на лицо недовольство, будто маску.
Элизабет хмыкнула, поворачиваясь на секунду:
— Поэтому и прошу. Мыши меня не тронут, а вот тебя — запросто.
— Предательство, — буркнула Мел. Губы дрогнули в улыбке, но внутри её уже трясло. — Ты вообще знаешь, что подвергаешь дочь ежедневной психологической травме?