Мел заметила, как мама стала меньше говорить. Меньше спрашивать. Меньше спать.
И больше — смотреть в одну точку. Особенно на дверь подвала.
Иногда — будто ждала, что кто-то выйдет. Или войдёт.
Иногда — будто не хотела, чтобы кто-то знал, что она там была.
— Она говорит, что просто устала, — пробормотала Мел вслух, подходя к дивану, где ещё утром лежал мамин шарф. — Что это… "для восстановления фокуса".
Но разве человек идёт «восстанавливать фокус», если внутри него будто сорвалось торможение?
Мел вспомнила, как мама сидела на диване, ровно, не касаясь спинки, как будто та могла внезапно исчезнуть.
Как в тех старых фильмах, где под героями открывается люк — и они падают.
А ещё — как мама избегала зеркал.
Как она начала одеваться так, будто пыталась исчезнуть под слоем нейтральности.
Как перестала смеяться, даже на глупых шоу, которые раньше включала «для фона».
И всё равно… всё равно она держалась.
Собранная, аккуратная, вежливая.
Как всегда.
Как будто ничего не случилось.
Как будто муж не предал.
Как будто прошлое не стучалось по ночам.
Как он мог?
Нет.
Как он СМОГ?
Мел сжала записку в пальцах, но не порвала.
Это была единственная вещь, от которой шёл хоть какой-то порядок. Хоть какая-то система.
А у неё внутри — никакой системы не осталось.
Проходя мимо лестницы в подвал, Мел споткнулась о ящик. Половина грязного белья уже вываливалась наружу.
Она усмехнулась.
— Мам, ну ты как всегда, — пробормотала Мел. — Мыши страшнее носков, ага.
Это было глупо. И мило. Почти трогательно.
И, конечно, папа это ненавидел, — вспыхнула мысль. Он говорил, что Элизабет «не справляется даже с бельём». А сам не мог починить карниз два года.
Мел открыла дверь в подвал. Прохлада коснулась кожи, как ледяное дыхание.
Она быстро спустилась вниз, бросила бельё в машинку, включила нужный режим и снова поднялась наверх, закрыв дверь, будто запирая за собой все мысли, которые туда уходили.
На кухне было светло. Тихо гудел холодильник. Мел села за стол, достала телефон.
Открыла Instagram. Нашла маминый блог.
Последняя публикация — месяц назад. Комментарии — глухо, как в пустом зале. Пару лайков. Пара жалких ботов.
Мел провела пальцем по экрану. Там была фотография Элизабет: летнее платье, волосы слегка растрёпаны, губы в лёгкой улыбке.
Она была тогда красивая. Сильная. Настоящая.
А теперь…
Теперь она отворачивалась от зеркала. Утром красилась в ванной при выключенном свете.
Говорила, что всё нормально.
Но Мел видела — ничего не нормально.
Шрам невозможно было не заметить. Полоса боли, прорезавшая её лицо и, кажется, саму суть.
— Если бы ты позволила сделать операцию, всё бы исчезло, — прошептала Мел, будто мать могла её услышать. — Просто пластика. Это ведь можно убрать.
Но Элизабет отказывалась. Говорила, что должна это носить. Как память. Как защиту.
Мел не понимала. И злилась.
Злилась, что всё в их жизни теперь пахнет страхом. И виной.
И отца — нет. Только пустое место в их мире, будто он вышел из кадра и увёл с собой половину света.
Гул машины за окном заглох.
Раздался короткий, уверенный стук в дверь.
Мел чуть вздрогнула, вышла из кухни. Осторожно приоткрыла.
На пороге стоял Нейтан.
В форме, но без служебной строгости. Уставший. Потрёпанный. Слегка растерянный — будто сам не до конца понимал, зачем пришёл.
— Привет, — начал он.
— Мамы нет. У врача, — быстро сказала Мел, скрестив руки на груди. — Если ты хотел поговорить с ней, возвращайся позже.
Нейтан кивнул, словно только этого и ждал, и уже шагнул назад.
— Я тогда…
— Подожди, — остановила его Мел.
Она прищурилась.
— Ты правда не расскажешь? Что случилось? Почему мама такая?
Нейтан замер. В его взгляде мелькнула тяжесть.
Он был тем, кому она верила. Кто казался честным, даже когда все остальные врали.
А теперь… Теперь он делал то же самое. Как все.
— Мел… — начал он.
— Я знаю, что ты что-то знаешь, — голос дрогнул. — Я не глупая. Ты пришёл, как будто что-то проихошло. Что-то случилось, и мама стала другой.
— Это не та информация, которую можно обсуждать с детьми.
— Прекрати! — выпалила Мел. — И я не ребёнок, ты сам это знаешь. Скажи мне. Я имею право знать, что с моей матерью!
Нейтан сжал губы. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались.
Он отвёл взгляд.
— Это не подлежит разглашению, — произнёс он наконец. Но неуверенно. Как будто сам себе не верил.
Мел не отступала.
— Если это как-то связано с моим отцом — я имею право знать. Я имею право знать, что заживо грызёт мою мать.