Немного — звучало как откровенная ложь.
Мел улыбнулась. Чуть.
Вежливо. Учтиво.
Но внутри всё сжалось, как перед бурей.
Потому что одно она знала точно:
чем больше кто-то с горящими глазами говорит о своей любви к детективам и «вымышленным» преступлениям,
тем выше шанс, что он не просто смотрит —
а знает. Знает больше, чем должен.
И вдруг карта на стене — с её цветными булавками и шепчущими стикерами — перестала казаться безобидной.
Она выглядела как чужой язык.
Код.
Который кто-то очень старался оставить только для себя.
— Тереза, — Мел отпила немного сладкого чая, — мама когда-нибудь говорила что-нибудь о Джастине? Ну… в книжном клубе? О том, что происходит между ними?
Тереза театрально закатила глаза и откинулась на спинку кресла, будто вопрос был слишком скучным для её блестящего ума.
— Боже, нет. Элизабет — это же не я. Она не жалуется. Она… слушает. Всегда была такой. Остальные ныли про своих мужей, детей, шрамы на сердце и бёдрах… А она просто сидела и кивала. Словно говорила: «Я выше всего этого».
Тереза коротко фыркнула, но в её взгляде на миг промелькнула зависть. Или злость. А может, и то, и другое.
— Хотя знаешь… — голос её стал тише, — однажды она сказала, что чувствует себя призраком в собственном доме.
Мел напряглась. Рука с чашкой чуть дрогнула.
— Когда это было? — осторожно спросила она.
— Не помню. Весна, кажется. Или зима… у меня время как в тумане. — Тереза дёрнула плечом. — Но это было ещё до того, как всё… покатилось. — Она вдруг повернулась к окну, её пальцы барабанили по фарфору чашки. — Тогда в ней что-то треснуло. Тихо. Без звука. И никто не заметил. Даже я.
Мел молчала. Всё, что она услышала, было почти ничего.
И это пугало больше, чем громкие признания.
Тереза знала больше. Она всегда знала больше.
Но теперь вытянуть это было как копаться в зыбком грунте — каждый шаг мог увязнуть.
Снаружи зашуршал ветер. Кошка прошлась по подоконнику, и булавка на карте едва заметно дрогнула.
Мел взглянула на неё — и в горле пересохло.
Булавка стояла на их улице.
А стикер рядом был не цветным, как остальные, а серым.
На нём мелким, почти невидимым почерком было написано одно слово:
«Молчание».
— Жаль, — пробормотала она. — Просто… я не знаю, как ей помочь. Я смотрю на неё и понимаю — она где-то глубоко внутри. Закрылась. Сама от себя.
— Она выберется, милая, — Тереза встала. — У неё такая дочь. Это знаешь ли… как минимум мотиватор. Я сейчас, принесу пирожков ей. Только не спорь, я всё равно засуну в пакет.
Мел осталась одна в комнате. Тишина, только тиканье старых часов. Попугай в углу клетки повернул голову и прошипел:
— Плохая… плохая женщина…
Мел дёрнулась.
— Что ты сказал?
— Плохая! — повторил он, а потом добавил: — Сказала: «Сделай это, тварь…»
Сердце Мел ухнуло вниз. Но в следующую секунду попугай начал смеяться.
— Шучу! Ха-ха! Шутка!
Мел стояла как вкопанная, пока не услышала, как Тереза хлопочет в кухне. Тогда она медленно подошла к стене, на которой висела карта. Множество цветных булавок. Красные, синие, зелёные. Некоторые с приклеенными бумажками — названия улиц, пометки вроде «парковка, 22:00» или «свалка, проверить».
Это не вымысел. Или не только вымысел.
Она достала телефон, прижала к груди — и, когда уверилась, что шагов не слышно, сделала быстрый снимок карты.
На пороге Тереза вручила ей бумажный пакет, пахнущий яблоками и маслом.
— Передай Элизабет, что я думаю о ней. И… — Тереза вдруг улыбнулась широко, до слишком белых зубов. — Надеюсь, мы увидимся снова. Если только… никто больше не умрёт.
Тишина.
Такая, что даже попугай в глубине дома будто замер.
Тереза на секунду застыла — а потом резко хлопнула себя по губам:
— Ох, чёрт, прости. Это ужасная шутка. Ненавижу, когда говорю такое. Просто… нервы. Иногда они у меня не оттуда бьют.
— Да… ничего, — ответила Мел, уже отступая к двери. Её ладонь инстинктивно скользнула к карману — ключи, телефон, хоть что-то, за что можно ухватиться.
Воздух на улице был прохладным, почти колющим, как после грозы. Но внутри, под кожей, теплом разливался страх — вязкий, глухой, липкий.
Тереза была слишком… вовлечённой.
Слишком увлечённой.
Она знала больше, чем говорила.
А может — гораздо больше, чем должна была.
Когда машина тронулась с места, Мел бросила взгляд в зеркало заднего вида.
На пороге всё ещё стояла Тереза.
Фигура в халате, подсвеченная тёплой лампой. Рука поднята в приветственном жесте. Губы растянуты в улыбке, чуть переигранной.