Элизабет медленно подняла руку и дотронулась до лица дочери, как будто касалась кожи, на которой должны были быть следы — от боли, от вины, от тьмы, в которую та нырнула добровольно. Но кожа была тёплая. Спокойная. Ужасающе ровная.
— Ты... не боялась? — прошептала она, не узнавая собственный голос.
Мел слабо улыбнулась. Губы дрогнули, но в этом движении не было детской хрупкости. Там была только твёрдая, выкованная чем-то страшным решимость.
— Я больше боялась, что ты умрёшь и мы останемся с ним вдвоём.
— В подвале было темно. Там старая верёвка от качелей, помнишь? — Мел криво усмехнулась. — Я обмотала ей ему запястья. Крепко. Потом пошла за скотчем. Обмотала всё — и руки, и лодыжки. Сначала просто, потом по спирали. Даже если бы очнулся — не вырвался бы.
— Мел... — Элизабет прошептала её имя, но та не услышала.
— А рот... я знала, что он закричит, если очнётся. Я сначала заклеила скотчем. Но потом поняла — нет. Он дышит им. Так нельзя. Я сделала капу из пластиковой крышки и бинта — вставила ему в рот, как загубник. И зафиксировала. Он мог дышать носом. Всё продумано.
Её голос звучал спокойно. Жутко спокойно. Так не говорят дети. Так говорят патологоанатомы.
— Он начал просыпаться через шесть часов. Пошевелился. Я услышала. Я была на кухне. Сердце билось так, что я чуть не выронила шприц.
Элизабет смотрела на дочь, не в силах дышать. Мел не изменилась в лице. Только в глазах стояла тень.
— Я сделала транквилизатор сама. Гидроксизин с клоназепамом. Взвесила дозу — ровно столько, чтобы не убить, но погрузить в сон. Добавила лидокаин, чтобы не чувствовал укола. Я ведь знаю, как делать внутримышечные.
Она посмотрела на мать.
— Ты научила меня, когда я болела. Помнишь?
Элизабет сжала губы, чтобы не разрыдаться.
— Я тогда хотела, чтобы ты просто не страдала, малышка…
— И я запомнила.
Мел отвела взгляд, будто снова погружалась в подвал.
— У меня было всё. Капельница — от твоей старой аптечки. Физиологический раствор, шприцы, катетеры. Он не мог есть, я знала это. Я делала смесь — воду, декстрозу, немного нутризона, белковую сыворотку. Он не голодал. Я считала миллилитры.
Она замолчала.
— Он даже иногда моргал, когда я говорила с ним. Я не знаю — слышал ли.
— Ты… говорила с ним? — прошептала Элизабет.
— Да, — ответила Мел. — Говорила, чтобы он знал, почему он там. Чтобы знал, что я рядом. И что никто не спасёт.
Элизабет резко подалась вперёд, ладонь инстинктивно легла на рот, будто могла удержать рвотную волну, поднявшуюся из глубины. Мир вокруг словно съёжился, потускнел, наполнился запахом старого подвала, крови и лекарств. Но тошнило её не от образов, не от тела Джастина, где-то там, внизу — она не чувствовала к нему ничего. Ни жалости, ни страха. Только бездну. И боль — нестерпимую, ледяную боль за то, что её дочь, её девочка… вообще знала, как это делать. Как выключать людей, как превращать их в фон.
— Мелисса… ты… — голос сорвался, дрогнул, сжался в пыльную трещину между звуками.
Мел подняла глаза. Без испуга. Без победы. Просто с усталостью — той, которую носят внутри, как осколок, не пробивший кожу, но разорвавший всё изнутри.
— Я не убила его, мам. Я просто… выключила. Сделала тише. Как холодильник, который гудит в другой комнате — ты знаешь, что он там, но не слышишь, если не прислушаешься.
Слова легли между ними, как занавес — плотный, пыльный, пропитанный старым потом и молчанием.
— Я боялась не за него, — продолжила Мел, почти шёпотом. — Я боялась, что ты умрёшь. Что ты уйдёшь, и он останется. А я… я не смогу снова тебя найти.
Элизабет медленно опустилась на пол, как будто ноги отказались держать вес — не тела, а осознания. Слёзы покатились сами, без разрешения, и она не пыталась остановить их. Не сейчас. Не перед ней. Не перед человеком, в котором всё ещё жила её дочь, пусть искалеченная, изменённая, сросшаяся со страхом — но живая.
Она рыдала без звука, судорожно сжимая кулаки, потому что руки тянулись обнять — но не знали, можно ли. Потому что перед ней стояла не девочка с разбитыми коленками, а нечто другое. Кто-то, кого она выносила, родила — но не уберегла от монстров. Потому что один из них жил с ними под одной крышей. И теперь — в их подвале.
Молчание вытянулось между ними, как старая простыня после больничной палаты — пропитанная потом, страхом и чем-то, о чём не говорят вслух. Оно уже не резало, не било током — просто было. Густым, вязким, почти физически ощутимым.