Элизабет поднялась медленно, будто тело сопротивлялось — не понимало, зачем снова подниматься, если всё рухнуло. Ноги подкашивались, колени дрожали, но она дошла до кухни, почти не глядя под ноги — будто боялась оступиться и упасть в тень от собственной дочери.
Открыла кран. Холодная вода с хриплым дыханием ударила в стеклянный бокал, отозвавшись дрожью, не то в стекле, не то в пальцах. Она поставила его на стол, прислонилась к раковине и уставилась в окно.
За стеклом всё выглядело… неправдоподобно спокойно. Как издевка. Улица спала, утопая в весеннем воздухе, будто ничто в этом доме не разложилось, не загнило, не закричало в темноте. Ни прохожих, ни припаркованных машин. Ни тени от Нейтана, который всегда был как антенна на шторм. Он исчез. Или не захотел увидеть.
Элизабет задержала взгляд на тонкой дрожи ветвей вдали — будто там, в зелени, кто-то должен был появиться. С фонариком, с ордером, с ужасом на лице. Хоть кто-то. Хоть что-то.
Но никто не вышел.
Она взяла стакан — холод стекла прижался к коже, как напоминание, что реальность всё ещё здесь. И вернулась в гостиную.
Мел сидела на том же месте. Не пошевелилась. Только глаза, чуть влажные, следили за матерью. Она выглядела не как подросток, не как преступница, не как спасительница. Просто как человек, у которого закончились силы. И которым никто не должен был становиться в семнадцать лет.
— Пей, — тихо сказала Элизабет.
Мел кивнула, взяла стакан обеими руками, как будто держала не воду, а что-то хрупкое, живое. Она пила медленно, осторожно, будто даже крошечный звук стекла может нарушить хрупкое равновесие в этой комнате, где дышать уже приходилось через силу.
Элизабет присела рядом, развернувшись к ней. Плечи дрожали, губы будто окаменели. Голос, когда вырвался, был не её — чужой, выжатый, шершавый.
— Сколько… — она замолчала, сглотнула, — сколько он там? В подвале?
Мел не ответила сразу. Взгляд её упёрся в подушки, чуть продавленные их телами, как будто в этом сгибе ткани было что-то важное. Потом она медленно повернулась к матери. И сказала так, как говорят вещи, давно обдуманные и принятые.
— Сорок девять дней. Завтра будет пятьдесят.
Элизабет едва заметно пошатнулась. Как будто сама цифра ударила по солнечному сплетению. Во рту пересохло. Внутри всё зашевелилось — инстинкт, ужас, вина, ещё что-то тёмное, безымянное.
— И он… всё ещё… жив?
Мел чуть усмехнулась. Не злобно. Не с торжеством. Это была та крошечная, усталая улыбка, которой улыбаются люди, слишком долго держащие в руках чужую жизнь. Не по выбору — по необходимости.
— Ты не представляешь, на что способно тело, если ему правильно помогать, — сказала она почти ласково, как будто делилась секретом, — У него почти не осталось мышц. Печень... уже предательски сбивается. Но он дышит, мам. Он всё ещё дышит. Потому что я захотела, чтобы он дышал.
И в этих словах не было злобы, только холодная, страшная истина — дышит не потому, что должен. А потому что ей так нужно было.
Элизабет закрыла глаза. Слова входили в неё, как шприцы — один за другим.
— Мел… ты… как ты это сделала?
Дочь посмотрела ей прямо в лицо. Без страха. Без стыда. И с тем самым блеском в глазах, от которого у Элизабет кольнуло сердце.
— Всё началось, когда я заметила, как у него замедляется пульс после снотворного. Просто немного — в пределах нормы. Но это дало мне направление.
Я смешивала всё очень осторожно — микро-дозы диазепама с каплей лидокаина, иногда — сульфат магния, чтобы мышцы не спазмировали. Нужно было держать его между сном и вегетативным состоянием.
И тогда… стало интересно. Не в смысле — весело, — она чуть качнула головой, — а в смысле опыта. Он стал для меня задачей. Проблемой, которую я должна решить.
Элизабет старалась не дышать. Она не могла закричать, не могла ударить, не могла даже отвернуться. Это была её дочь. Дитя, родившееся с глазами, полными света — а теперь с ними же рассказывала о седеции, как будто обсуждала химический эксперимент в школе.
— Прости… — выдохнула она. — Я… я не знала.
— Ты была без сознания, — тихо ответила Мел. — Ты боролась с заражением. А он сидел здесь!
Она бросила взгляд на ту самую подушку.
— Он усмехнулся. Просто сел и ждал.
Вот тогда я поняла — если ты умрёшь, всё останется как было. А я… я больше не хочу жить в этом «как было».
Элизабет не плакала. Слёзы будто отказались выходить наружу, остались в горле, в груди, в пальцах, что дрожали от каждого вдоха.
— А… еда? — прошептала она. — Ты же не можешь его кормить.
Мел кивнула.
— Я изучала парентеральное питание. У нас в школе была лаборатория. У директора — диабет, он хранил нутритивные растворы прямо в шкафу. А капельницы… — она пожала плечами. — Люди выбрасывают много лишнего. Аптеки — ещё больше.
Я нашла всё, что нужно. Сначала было трудно. Я не могла попасть в вену, пришлось читать, пробовать, учиться.