Элизабет отвернулась, сжалась в себе, будто от ветра, которого здесь не было. Её трясло — не от холода, от сознания. От того, что смысл слов, только что произнесённых, начинал расползаться по сознанию, как яд — медленно, но неотвратимо.
— Ты… одна справилась. Всё это… одна…
— Да, — ответ прозвучал с пугающей ясностью. Без тени гордости, без желания впечатлить. Просто факт. Грубый, как холодный металл в ладонях. — Потому что я знала, что никто, кроме меня, этого не сделает. И если он умрёт — это будет милосердие. Но если выживет…
— Что тогда? — перебила мать, слишком быстро, будто надеялась, что ответ не прозвучит.
Мел на мгновение сжала губы, и в этом жесте было что-то взрослое, ломающее. Как будто внутри неё происходил торг, которому не место в теле семнадцатилетней девочки.
— Я ещё не решила, — сказала она, и в этих четырёх словах было всё. Усталость. Гнев. Стыд. И безмерное одиночество.
Тишина упала не как занавес — как плитка в морг. Не уютная вечерняя с потрескиванием дерева, не домашняя, наполненная звоном ложек и лаем далёкой собаки. Это была тишина, от которой хотелось зажать уши, потому что в ней звучало не отсутствие — а слишком много.
В ней слышно было, как скрипит в стенах старый страх. Как половицы под ними шевелятся не от ветра, а от того, что слишком долго молчали. Как будто в каждом углу дома дремлет память, которую никто не звал.
Мел сидела, не шелохнувшись. Лицо — пустое, как у фарфоровой куклы, которой вырвали эмоции вместе с волосами. Элизабет — рядом. И обе, сжавшись до точки, смотрели на дверь в подвал.
Просто дерево. Просто ручка. Но она больше не была просто дверью. Это был глаз. Щель в преисподнюю. Метка на доме, которой не смоет никакая вода.
Они не говорили. Даже не моргали.
Тишина была такой плотной, что Элизабет начала слышать, как в груди стучит её сердце. Быстро, гулко, будто хочет выломать рёбра и сбежать первой. И в этом биении — не жизнь. В этом биении была паника. Вина. Страх, что всё уже за гранью.
Она закрыла глаза. И вдруг — ровно, спокойно, почти нежно прошептала:
— Если сегодня они пришли без ордера… значит, скоро вернутся с ним.
Голос дрогнул на середине. Но она тут же проглотила это, как комок, как иглу, и резко встала, будто движение может стереть всё сказанное. Зашагала по комнате, уцепившись пальцами за воздух, как за спасение.
— Сорок девять дней… — бормотала она, и в этих словах уже не было вопроса, только ужас. — Господи. Мы с тобой… мы держим его под полом, как мышь в ловушке.
Она остановилась, уставившись в стену, будто там мог быть выход.
— Нет. Хуже. Мы кормим его. Мы следим, чтобы он не умер. Мы держим его живым, как… как лабораторную крысу. Как… образец.
— Мама… — сказала Мел тихо. Без укора. Без жалобы. Почти ласково. Как будто всё это — не исповедь, не оправдание, а прощание.
Но Элизабет больше не слушала.
Она слышала её до этого — каждое слово, каждую паузу, каждый треск в голосе, когда Мел рассказывала о боли, о страхе, о том, как училась быть чудовищем, чтобы выжить. Она слышала. Но сейчас — не могла.
Будто кто-то в ней дёрнул рубильник. Неубранный ток эмоций хлестнул в грудь, ударил по сердцу, взорвал то хрупкое самообладание, которое она держала зубами все эти часы.
— А вдруг кто-то уже видел?! — сорвалось с её губ резко, как плеть. — А вдруг Нейтан подозревает?! Он ведь смотрел мне прямо в глаза, прямо в глаза, Мел, он никогда так не делает…
Её голос задрожал, стал выше, надрывнее. Она сделала шаг вперёд — будто могла убежать от собственной паники.
— Чёрт… он что-то знает. Я видела. Он чувствовал.
— Он просто Нейтан, — осторожно сказала Мел, спокойно, как медсестра у постели лихорадящего. — Он всегда смотрит прямо.
Но Элизабет уже не слышала. Она рванула взглядом в сторону, как будто за ней уже стояли люди в форме. Руки затряслись, и она вдруг резко повернулась:
— А Том?! — выкрикнула она, так, что в воздухе будто хрустнула невидимая стеклянная грань. — Ты видела его?! Он держался за дверной косяк, как будто рядом с ним… труп, Мел. Как будто он его чувствует!
Её волосы прилипли к вспотевшему лбу, щеке. Она схватилась за голову, крепко, с усилием — будто надеялась, что так заглушит шум мыслей. Пошла по комнате — быстро, хаотично, как зверь в клетке. Дошла до окна, дёрнула занавеску, уставилась наружу.