Пусто. Но пустота пугала больше толпы.
— Мы не успеем, если они приедут ночью… Господи, Мел, мы не успеем! — голос сорвался на фальцет. — У нас даже нет плана. Нет выхода. Нет запасного хода. Ничего!
Она снова повернулась к дочери — глаза налились слезами, но не из жалости. Из ужаса.
— Где ты всё это хранишь, а?! — в её голосе звенела паника. — Растворы, шприцы… эти чёртовы капельницы… Ты вообще понимаешь, что у тебя в комнате? Это ведь… это ведь как в фильмах, Мел. Про серийных убийц. Только это не кино. Это мы. Это… ты.
Она остановилась, прижавшись к стене, как будто дом тоже начал на неё давить.
— Боже, — прошептала она, срываясь, задыхаясь, — что мы сделали…
Мел молчала. Но взгляд не отрывала. И в этом взгляде не было ни страха, ни злости, ни растерянности. Только тягучая, обволакивающая жалость. Такая, с которой дети смотрят на стариков, забывающих, как зовут их внуков. Такая, от которой хочется отшатнуться, закрыться, отмахнуться, потому что от неё — не спрятаться. Потому что в ней не обвинение, а знание. Глубокое, неизбежное. Страшное.
— Я сделала это, чтобы тебя спасти, — сказала она тихо, почти шёпотом. В её голосе не было угрозы. Ни капли упрёка. Лишь усталость, в которой пряталась забота.
Элизабет будто оступилась. Не ногами — сознанием. Она подалась назад, закрыла рот рукой, будто пыталась удержать что-то внутри: не крик и не всхлип, а именно суть. Свою суть. Всё, что ещё держало её прямо.
В глазах — растерянность, страх, вина. И то, чего Мел не хотела видеть. То, что ранило сильнее любых слёз — сомнение. Маленькое, скользкое, рвущее ткань между ними.
— Это моя вина… — наконец выдохнула она. Голос был почти неслышен, будто сказала не себе даже, а воздуху. — Всё это. Всё. Я должна была уйти тогда, когда ты впервые спросила, почему я сплю в куртке. Я должна была…
Она осеклась, как будто сама испугалась череды возможных глаголов, которые мгновенно заполнили тишину. Уйти. Закричать. Убить. Рассказать. Сбежать. Исчезнуть. Любое из этих слов, любое — было бы лучше, чем то, что она выбрала тогда: молчать.
Она села обратно на диван, обхватила себя за плечи, сжала — сильно, почти до боли. Как будто пыталась удержать себя от распада. Губы были плотно сжаты, подбородок дрожал.
— Нас найдут, — проговорила она внезапно, и в голосе впервые не было тревоги. Только усталое, тяжёлое смирение. — Это просто вопрос времени.
Мел придвинулась ближе. Не обняла, не дотронулась — просто была рядом. Этого было достаточно. Словно признание: «Я с тобой. Даже теперь».
— Это не ты, — мягко сказала она. — Ты ничего не знала. Я не дала тебе знать.
Элизабет вскинула на неё глаза. Красные, сбивчивые, с плёнкой боли. Она резко втянула воздух, будто хотела что-то крикнуть, но голос сорвался.
— Не смей… — прошептала она, почти беззвучно. — Не смей снимать с меня вину. Я — мать. Я должна была знать. Я чувствовала, что с тобой что-то не так. Но я… я думала только об одном. Чтобы никто не узнал. Чтобы не сломали тебе жизнь. Чтобы спасти тебя. И мне было плевать… Господи, мне было плевать на Джастина. Пусть он гниёт в этом подвале, пусть бы он сдох тогда, когда ты впервые пришла ко мне с этим взглядом. Я видела. Видела, как он ломает тебя, но думала: главное — молчи. Главное — чтоб никто не узнал. Чтобы ты выжила. Чтобы у тебя был шанс. Чтобы ты не стала такой, как он.
Она зарылась лицом в ладони. Плечи вздрагивали. Но слёз не было. Только этот беззвучный, мучительный плач, когда всё внутри уже выжжено, и даже боль — это просто тень.
Мел смотрела на неё долго, спокойно. В ней не осталось желания упрекать. Она знала: это всё, что Элизабет может дать. И этого оказалось достаточно. Не прощения — понимания. А может, даже не понимания — просто факта, что в этой истории обе они были выжившими. Но только одна стала чудовищем.
Внезапно зазвонил телефон. Звонок — такой резкий и пронзительный, что обе вздрогнули, словно их ударили током. Мел чуть не уронила стакан, который с тревожным звоном остановился на краю стола. Элизабет, словно забыв про всё, схватилась за сердце, будто телефонный звонок вырвал её из самого глубокого кошмара.
На мгновение всё вокруг словно замерло. Звук звонившего телефона напоминал скрежет цепей, от которого мороз пробегает по спине. Казалось, уже сейчас кто-то ломится в дверь, уже сейчас потребуют ключ от подвала, и эта тьма, в которой они тонут, наконец вырвется наружу.
— Это… — с трудом выдохнула Мел, глядя на экран. — Марин… Я не хочу…
— Отвечай, — тихо, но твёрдо сказала Элизабет. — Веди себя как обычно.
— Мама… — голос Мел задрожал, она не могла вымолвить больше.