— Отвечай, — повторила мать, и в этот раз без вопросов.
Мел стиснула губы, нажала кнопку «принять».
— Да? — её голос был хрупким, почти шёпотом.
Но тут же из динамика вырвался визг — почти истерический, истошный, наполненный энергией, словно ветер сорвал крышу с дома:
— ААААААА МЕЛ!!! МЕЛ, ПОЖАЛУЙСТА, ДАЙ МНЕ ЭЛИЗАБЕТ! ДАЙ ЕЙ!
— Что… что случилось?! — Мел нервно повернулась к матери, в глазах которой светились смесь тревоги и любопытства.
— У НЕЁ ПОЛМИЛЛИОНА ПОДПИСЧИКОВ! — выкрикнула Марин, не снижая темпа. — ПОЛМИЛЛИОНА, МЕЛ! ПОСЛЕДНЕЕ ВИДЕО — МИЛЛИОН ЛАЙКОВ! МИЛЛИООООН!
Мел застыла. Сердце будто подпрыгнуло в груди, а язык потерял способность складывать слова. Она смогла лишь тихо пробормотать:
— Ты… уверена?
Но уже не успела услышать ответ: Элизабет осторожно подошла, словно боясь нарушить какое-то хрупкое равновесие, мягко взяла телефон из рук дочери и голос её вдруг изменился. Он стал светлым, почти нежным, будто в этой минуте она — не мать, сжавшаяся в страхе, а фанатка, только что получившая лучший подарок.
— Сколько, милая? — с улыбкой спросила она, словно отвечая подруге. — О, боже, я так счастлива. Да, да, конечно, я сейчас же запишу сторис… Обожаю тебя, Марин. Спасибо. Правда, спасибо тебе.
Она отключилась.
В комнате повисла тишина. Но это уже была не гробовая тишина, от которой душит и разрывает на части. Это была переломная тишина — словно хрупкий лёд, который вот-вот треснет, но пока держится, отражая в себе надежду и некую странную лёгкость.
Воздух стал прозрачным, словно стекло, и в этой мгле неожиданно появилось место для дыхания.
Мел смотрела на мать с таким выражением, будто впервые видела её настоящей — не той, которая убаюкивала её рассказами и закрывала глаза на страшное, а той, что сейчас стояла перед ней, словно чужая. Её взгляд был наполнен смесью ужаса и недоумения.
— Мама… что ты делаешь? — спросила она тихо, едва слышно, но в голосе звучала вся глубина потрясения.
Элизабет медленно выпрямилась, словно избавляясь от тяжести, что давила на плечи. Рука, не задумываясь, привычно провела по волосам, убрала прядь за ухо — точно так же, как она делала это в своих видео, когда мир казался безопасным и понятным.
Но сейчас в её глазах не было прежнего тепла. Они стали холодными, собранными, пустыми, словно зеркала, в которых отражается лишь тьма.
— Мой блог, Мел, — сказала она спокойно, почти безэмоционально, — это будет наше алиби.
Она повернулась к дочери и тихо добавила, будто шепча заклинание, которое должно их защитить:
— У нас же идеальная семья, Мел.
В этой фразе сквозила горькая ирония — и она взорвала всё, что осталось невысказанным. Внутри, где-то глубоко, таилась правда, которую они обе пытались забыть. И теперь, когда страх обнажён, эта правда стала единственным щитом — и самым страшным проклятием одновременно.
Глава 17
Утро оказалось слишком ярким. Солнечные лучи просачивались сквозь шторы и ложились аккуратными полосами на идеально чистый кухонный стол, на хрустящие тосты, пышный омлет, на фарфоровые тарелки, расставленные с такой пугающей точностью, будто их фотографировали для глянцевого журнала. Ни крошки. Ни пятнышка. Ни единого намёка на то, что этой ночью кто-то рыдал, истерил, крушил стены собственным страхом.
Элизабет напевала что-то едва различимое, возможно, Эллу Фицджеральд — губы почти не шевелились, но мелодия чувствовалась в каждом её движении. В том, как она вытирала чашку, как выпрямляла спину, как грациозно подносила чай дочери. Она улыбалась. Спокойно, даже немного мечтательно.
— Попробуй, милая. Там мёд и имбирь. Полезно для нервов, — сказала она и поставила чашку перед Мел.
Та молча взяла вилку. Провела ею по омлету, не отрывая взгляда от матери. Улыбнуться не вышло — губы будто онемели.
Тук. Тук. Тук.
Три глухих удара в дверь. Не громких, не резких — но таких, от которых всё внутри оборвалось.
Мел выронила вилку. Она упала с металлическим звоном, чужеродным в этой стерильной утренней сцене. Элизабет замерла с полотенцем в руке, как актриса, уличённая в репетиции перед премьерой.
Секунда тишины.
Потом — шаг. Решительный. Она подошла к зеркалу в прихожей, пригладила волосы, убедилась, что ни одна прядь не выбилась, и только тогда взялась за ручку двери.
Открыла.
— Бред? — удивление в её голосе было почти искренним. Тёплым. Таким, с каким встречают старых друзей, а не бывших парней дочери на фоне утреннего кошмара. — Заходи, милый. Мы как раз завтракаем.
Мел побледнела. Её тело напряглось, будто хотело бежать, но ноги не слушались.
Она поднялась. Сделала один шаг в сторону коридора — и остановилась. Уйти? Выйти? Исчезнуть? Пусть бы её поглотило зеркало. Или пол. Или вот это утро, искусственное и ненастоящее.