— Мелисса, — вдруг произнесла Элизабет. Голос её стал странно блестящим, тягучим, сладковатым, как сироп, которым заливают горечь. — Милая, не стоит так уходить.
Она обернулась к дочери, медленно склонила голову на бок — жест идеальной матери, тонкий, выверенный, почти театральный.
— Ты же будущая леди. Останься.
В комнате воцарилась тишина. Натянутая, как струна. Хрупкая, как стеклянный купол. Казалось, если кто-то сделает резкое движение — всё разлетится на осколки.
Мел стояла у порога. Спина прямая, руки сжаты в кулаки. В груди всё клокотало, но лицо было гладким, словно натянутым.
Вдох. Выдох.
Если Элизабет уже достала маску «идеальной матери», отставать было нельзя.
— Конечно, — произнесла Мел и вернулась за стол. Села. Взяла в руки тост, как ни в чём не бывало. — Бред, хочешь тост?
— Эм… я… да, спасибо, — пробормотал он и сел напротив.
Он поёрзал на стуле, растерянный, не зная, куда деть руки. Его взгляд метался между тарелками, между Элизабет и Мел — и наконец задержался на ней. На Мел. Дольше, чем нужно. Теплее, чем можно.
Это был тот самый взгляд, в котором стояло всё сразу: боль, обида, надежда и нежность. Он смотрел на неё так, будто за последний месяц пересмотрел каждый их разговор в голове сотню раз и всё равно не нашёл ответа.
— Ты хорошо выглядишь, — тихо сказал он.
Мел не подняла глаз. Просто сжала чашку в ладонях, будто в ней можно было спрятаться.
— Спасибо.
— Я переживал, — добавил он. Уже тише. — Ты просто… исчезла.
В горле что-то щёлкнуло. Мел на мгновение закрыла глаза. Вот он, удар. Не от матери, не от прошлого — от того, кому она не дала ни шанса, ни объяснения.
— Мне нужно было время, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Всё стало… слишком.
Она не уточнила, что именно. Слишком страшно? Слишком опасно? Слишком неправдоподобно?
Бред кивнул. Медленно, будто это слово — ключ от двери, которую он так и не смог открыть.
— Я просто рад, что ты в порядке, — сказал он, и в его голосе не было ни упрёка, ни обиды. Только тепло. Настоящее. Тихое.
Мел посмотрела на него. И на секунду что-то дрогнуло в её глазах — не слабость, не слёзы. Память. О нём. О них. О тёплых руках. О вечерах, когда можно было говорить о чём угодно, и никто не стоял за спиной.
Но потом — снова улыбка. Тонкая, контролируемая, сдержанная.
— Приятного аппетита, — сказала она и откусила тост.
А за её спиной Элизабет снова зазвучала своим певучим голосом, как будто всё это — утро, тосты, парень дочери — было лишь частью шоу, которое она начала режиссировать всерьёз.
— Как твоя мама? — спросила Мел, чуть склонив голову. Её голос был ровным, почти отстранённым, но в глазах мелькнуло что-то живое, настоящее.
Бред улыбнулся. Сначала просто уголками губ, потом шире — той самой улыбкой, от которой ей когда-то хотелось падать лицом в подушку и смеяться.
— Уже дома. Всё нормально. Спасибо, что спрашиваешь.
Он сделал паузу, будто собирался сказать что-то ещё — может, важное, может, личное. Пальцы чуть сжались на чашке, взгляд стал внимательнее, мягче.
— Знаешь, она часто про тебя спрашивает, — добавил он, чуть тише. — Говорит, ты всегда приносила ей ромашковый чай и слушала. Даже когда тебе самой было плохо.
Мел отвела взгляд. Горло сжалось. Это было давно. В другой жизни. Там, где ещё можно было просто быть — без масок, без ролей, без страха.
Но в эту секунду Элизабет вновь взяла слово — словно дирижёр, не желающий отпускать ритм:
— Главное — здоровье, правда? Особенно сейчас.
Она подала Бреду чашку и выдохнула с притворной лёгкостью, тонко прищурившись:
— Я рада, что ты зашёл. Семья должна держаться вместе, даже если… ну, пути иногда расходятся.
Голос у неё был обволакивающий, точно шёлк, натянутый поверх стекла. Она слегка повернула голову, глядя на Бреда сквозь ресницы — кокетливо, театрально, с идеальным оттенком грусти.
Мел знала. Она видела насквозь.
Это не утро. Это не семейный завтрак. Это спектакль. И у всех уже были распределены роли.
Но Бред, казалось, не замечал — или делал вид. Он всё ещё смотрел на Мел, и в его взгляде не было притворства. Только тепло. И лёгкая тоска.
— Я скучаю по тебе, — вдруг сказал он. — Не хочу давить, просто… я всё ещё не понимаю, почему ты исчезла из моей жизни.
Мел застыла. Хотела бы ответить. Хотела бы сказать ему правду. Или хотя бы извиниться. Но в груди всё было спрессовано в глухой ком.