Элизабет перекинулась парой лёгких фраз с участницами клуба — тонко, умело, по накатанной. Пара комплиментов про новогодние пироги Дженни («Ты снова их печёшь? Ну тогда я точно не уеду отсюда без рецепта»), короткий обмен взглядами и шуточками с Клэр про платье ведущей местных новостей («По-моему, оно как раз из той коллекции, где всё или в обтяжку, или в обморок»). Всё это — быстро, легко, без усилий, чтобы остаться в своей идеальной роли: вежливой, утончённой, обаятельной.
Она уже знала, что скажет, прежде чем сказать. Знала, как улыбнуться, куда посмотреть, когда кивнуть. Это был навык — отточенный, как макияж под студийный свет.
— Девочки, ну мы же такие шикарные, — воскликнула она, выпрямляясь в полный рост. — Давайте фото! Пока макияж на месте, и никто не расплакался от очередной душераздирающей главы.
Женщины тут же подтянулись ближе. Щелчок. Щёлк-щёлк. Камера ловила лицевые стороны реальности — сияющие, ровные, выставленные под нужным углом.
Запись пошла.
— А вот и наши умницы с книжного клуба! — проговорила она в камеру с лёгкой интонацией, словно между прочим. — Сегодня — драматические романы, горячий чай и горячие сплетни. Люблю такие дни!
Она сделала эффектную паузу, будто импровизировала.
— И, да… я пришла не с пустыми руками — мои блинчики сделали всех чуточку счастливее, — добавила с наигранной скромностью, почти шепотом, слегка пожав плечами.
Когда сторис закончилась, привычный ритуал продолжился. Несколько женщин подошли ближе — как всегда. Как и в прошлый раз. Как и каждый раз.
— Элизабет, ты как всегда прекрасна.
— Я просто обожаю твой блог. Всё такое красивое. Такая жизнь — мечта.
— Ты не представляешь, как мотивируешь меня просто начать следить за собой…
Она слушала их с мягкой полуулыбкой, кивала, как будто принимала благодарности за хорошо сваренный кофе и бодрящий чай. Спокойно. Без излишков. В её лице не дрогнуло ни одно мышечное волокно, будто это всё происходило не впервые — и, в каком-то смысле, действительно не впервые.
Она просто была в кадре. Даже когда камеры рядом не было.
Даже когда сердце стучало не из-за восхищения, а от тайного плана, о котором никто здесь не догадывался.
Все видели её внешнюю сторону — гладкую, сияющую, непоколебимую.
А она — видела сцену. Позиции. Возможности.
И всё это — блины, комплименты, сторис — было лишь подготовкой.
Выйдя из библиотеки, она неспешно направилась к машине. Солнце било по лобовому стеклу, её шаги были лёгкими, движения — выверенными. Улыбка на лице — не из вежливости, а от ощущения, которое она обожала: она снова контролирует происходящее.
В голове у неё звучало только одно: «А теперь — домой. Глава разыграна. А следующая… следующая будет куда интереснее».
Потому что настоящая победа — та, ради которой она разыграла весь этот спектакль — ждала её впереди.
Глава 18
Элизабет открыла дверь и вошла в дом, всё ещё ощущая лёгкий привкус чая на языке и ощущение победы на губах. Она скинула туфли, повесила пальто и направилась в кухню — и замерла. За обеденным столом сидела Мел, уткнувшись в груду книг, тетрадей и распечаток. Под её локтем лежала папка с эмблемой школы, рядом — аккуратно разложенные маркеры, стикеры, ручки. Девочка выглядела сосредоточенной и… довольной?
— Ты это… всё читаешь? — Элизабет даже приподняла бровь, не скрывая удивления.
Мел вскинула глаза и улыбнулась так, будто поймана на чём-то хорошем.
— Да. Сегодня с директором встречалась. Он… — она перехватила взгляд матери и чуть выпрямилась. — Он просмотрел мою академическую успеваемость. Сказал, что по химии и биологии у меня стабильно высокий уровень, а вот литература, история и алгебра — сильно просели. У нас же там всё считается: средний балл, посещаемость, активность в классе, пропущенные тесты. Он подготовил для меня план восстановления — по каждому предмету список тем, которые нужно закрыть. Дал задания: эссе по «Убить пересмешника», решить несколько десятков задач и сдать реферат по гражданскому праву. Сказал, если всё сдам до конца месяца — подниму балл. Я хочу поднять балл.
Она сказала последнее с такой уверенностью, что Элизабет, вопреки здравому смыслу, почувствовала странную гордость — или, возможно, её далёкое эхо, искажённое, но всё ещё узнаваемое. Как если бы кто-то испортил картину, но ты всё равно видел в мазках знакомые линии.
— Я стараюсь, — продолжила Мел, её голос стал мягче, почти детский. — Я… хочу быть такой, как ты.
И на этом она могла бы остановиться. Всё выглядело бы почти трогательно, почти нормально.
Но она не остановилась.