Мел наклонилась чуть ближе, её губы едва шевелились, а взгляд будто стекленел. В нём больше не было девичьего восхищения — лишь что-то глубоко спрятанное, неоформленное, тяжёлое.
— …и я его покормила, — произнесла она. Тихо. Почти неслышно. Почти не туда.
Элизабет замерла. Внутри что-то сжалось, не от страха — от предчувствия. Она знала этот холод — внезапный, липкий, как дыхание чужого человека в тёмной комнате.
Её взгляд медленно скользнул за спину Мел, на кухонную стойку. И только теперь всё встало на свои места, будто до этого картина была в тумане.
На белом столе лежали стеклянные пробирки. Пара из них была пуста, но с отпечатками пальцев. Тонкая игла — не обычная, не аптечная, длиннее, чем нужно. Крышка от контейнера, окрашенная в странный тёмно-синий цвет, — будто в него капнули чернила или… что-то ещё. И бинт. Скомканный. Мокрый.
Растворы.
С той самой полки в комнате Мел.
С полки, которая, как она уверяла, «просто для опытов».
Элизабет подошла к винному шкафчику, достала бутылку шардоне и налила в тонкий высокий бокал почти до края. Не спеша сделала глоток и, всё так же молча, села напротив дочери. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — Мел с лёгкой настороженностью, Элизабет с ледяным спокойствием, будто в голове у неё крутилась не одна, а тысяча мыслей одновременно.
— Я хочу дать тебе задание, — наконец сказала Элизабет.
Голос её прозвучал ровно, без интонации, но в нём было что-то, отчего воздух между ними как будто сгустился, стал плотнее. Не угрожающе — нет. Просто плотнее, тише. Мел сразу почувствовала это, как чувствуют приближение грозы даже в ясный день.
Она оторвала взгляд от своей чашки.
— По учёбе? — спросила с лёгким удивлением, пытаясь уловить подтекст, которого, казалось, быть не должно.
Элизабет кивнула, глядя прямо ей в глаза. Спокойно. Сдержанно. Лицо её было почти матовое при тусклом свете лампы, как фарфоровая маска. Никаких намёков. Никаких лишних движений.
— Будет идеально, если ты ответишь сразу, — произнесла она. — Если не знаешь — уточни у учителя. Но не в лоб, а тихонько. Без лишнего внимания.
Мел медленно приподняла бровь. Вопрос был странным. Нет, не странным — неправильным. Он ломал привычную геометрию их разговоров, шёл против ожидаемой логики, и от этого зазвенел внутри, как фальшивая нота на идеально настроенном инструменте.
— Хорошо, — сказала она настороженно. — А что за вопрос?
Элизабет слегка наклонилась вперёд, как будто собиралась доверить дочери нечто важное — тайну, которую нельзя произносить громко, потому что даже стены могут оглохнуть от таких слов.
— Что нужно сделать, чтобы тело… хорошо резалось. С костями. Чтобы всё пошло ровно и аккуратно.
Мел замерла.
Но только на мгновение. На один-единственный, едва заметный удар сердца.
Она не задохнулась. Не выронила чашку. Не спросила «что?». Она просто сидела — с чуть расширившимися зрачками, с каплей паузы, которая сказала больше, чем любой крик.
В этот момент она перестала быть девочкой с бантиками и фотографиями из отпуска. Что-то внутри щёлкнуло. Повернулось. Стало другим.
Мел откинулась на спинку стула, чуть покраснела — от неожиданности, возможно, — но потом сосредоточенно сказала:
— Температура. Свежее тело слишком мягкое — мышцы податливые, но кости скользкие, хрящи ещё не отошли. Лучше всего — дать остыть, но не замораживать. Примерно до пяти градусов. Тогда ткани уплотняются, а кости становятся менее подвижными. Разделка пойдёт ровнее. Ещё… — она прикусила губу, вспоминая. — Хорошо, если перед этим тело обрабатывали антисептиками — это снижает запах. А если нужна точность — нужны хирургические пилы, не просто ножи. Или хотя бы осциллирующая пила — у них короткий ход и минимальный разрыв мягких тканей. Ну и анатомический стол с дренажом — чтобы не скользило от крови.
Она закончила с лёгкой гордостью в голосе, как будто только что сдала экзамен. Даже слегка выпрямилась, как школьница, ожидающая похвалы.
Но в ту же секунду её брови сошлись на переносице, и на лице появилась тень сомнения.
— Мам… зачем тебе это знать?
В комнате стало немного тише. Как будто сама обстановка затаила дыхание, услышав этот вопрос. Элизабет не сразу ответила. Она сделала ещё один глоток вина — на этот раз медленно, чуть дольше, чем обычно, как будто густой, терпкий напиток помогал ей проглотить не только вкус алкоголя, но и слова, что вот-вот должны были прозвучать.
Проглотить саму правду.