Бокал в её руке слегка качнулся, отразив отблеск лампы в кроваво-рубиновом стекле. Она посмотрела на Мел — прямо, с той мягкой, но напряжённой сосредоточенностью, с какой хирурги смотрят на своих ассистентов перед первым разрезом.
Улыбка тронула уголки её губ — тонкая, почти матовая. Без намёка на юмор. Без тени шутки.
— Я буду перевозить твоего отца к любовнице, милая.
Слова упали между ними как камень в глубокий колодец — тяжело, без эха.
И — тишина.
Густая, натянутая, будто весь дом, вся улица, весь мир сжался в точку. Даже старые часы на стене, словно почувствовав нелепость продолжать своё тикание, замерли, не решаясь нарушить эту паузу.
Мел не моргнула. Не дёрнулась. Только её зрачки едва заметно расширились. Не от страха — страх в них давно умер. Не от ужаса — ужас был пережит.
Нет. В этой тени было нечто иное.
Что-то, что жило в ней уже давно.
Что-то, что понимало.
То самое тёмное родство, что связывает тех, кто знает больше, чем должен. Тех, кто однажды посмотрел в бездну и перестал её бояться.
Между ними пробежал взгляд. В этом взгляде было больше слов, чем во всей книге, лежавшей раскрытой на диване.
— А нужно помочь? — тихо спросила Мел.
Её голос не дрогнул. Не выдал волнения. Просто… был.
Просто часть сделки, заключённой без рукопожатий. Без бумаг. Без крови — пока.
Элизабет склонила голову чуть набок, как будто рассматривая что-то новое и интересное. Глаз её чуть прищурился. Одобрение? Или расчёт?
— Пока нет, — ответила она спокойно.
Поставила бокал на стол, точно по центру, чтобы не скатился.
— Но я тебя спрошу, если понадобится.
Их отражения в окне — две фигуры, сидящие напротив друг друга, почти одинаковые, почти симметричные, — застыл в темнеющем стекле.
Элизабет встала из-за стола, будто бы разговор о расчленении тел был всего лишь будничным обсуждением покупок. Она прихватила бокал вина и направилась к старой двери, что вела в подвал. Повернула замок — он щёлкнул сухо, как сустав старика, — и толкнула дверь.
Скрип петель протянулся по кухне, как стон. Элизабет включила свет — лампа под потолком подвала мигнула пару раз, будто не хотела быть участником происходящего, и наконец зажглась жёлтым, тусклым светом, который бросал длинные дрожащие тени на стены.
Она медленно начала спускаться. Каблуки её туфель стучали по деревянным ступеням с безупречной отмеренной грацией. Каждое её движение было выверено, будто она не спускалась в ад, а вышагивала по подиуму. Только здесь подиумом была старая лестница, покрытая пылью и мельчайшими частицами засохшей плоти, а подиум вёл туда, где царил заплесневелый запах смерти.
На предпоследней ступени она остановилась. Сделала глоток вина — как будто собиралась силы перед встречей с чем-то, что даже ей было неприятно видеть.
И повернула голову.
Он лежал там. Или... скорее, висел. Привязанный к гвоздям и крюкам, вырванным из какого-то старого гаражного адского набора. Его тело было худым до ужаса — кожа, как старая бумага, висела складками на костяках. Рёбра торчали наружу, как пальцы, рвущиеся изнутри. Глаза — если их можно было так назвать — были полузакрыты, один из них зарос коркой гноя, другой беспокойно дёргался, словно внутри него билось отчаяние.
Он дышал.
Едва, но всё ещё дышал.
Этот хриплый, тянущийся звук походил на то, как ломается старая картонная коробка, пропитанная водой: вдавленная, податливая, жалкая. Его лёгкие шуршали, как мусорные пакеты, забытые под дождём.
Под ним стояло ведро с мутной, серовато-зеленоватой жидкостью, поблёскивающей у дна — будто в ней растворилось что-то живое. Или кто-то. Пузырь на поверхности медленно лопнул, выпустив кислый запах. Очередной раствор. Очередной неудачный опыт.
Губы Джастина были пересохшие, растрескавшиеся, тёмные от сгустков.
То ли кровь.
То ли йод.
То ли то, что уже не имело названия. Не вписывалось в медицинский лексикон. Не поддавалось химической формуле.
Элизабет зажала нос рукой, морщась — не от жалости, от брезгливости.
— Мел, милая… ты стараешься, — пробормотала она, склонив голову к плечу. — Но человеческая гниль… даже в химии упрямая.
Она сделала шаг ближе, не спеша. Каблук слегка постучал по полу. Резиновая перчатка на одной руке, бокал вина в другой — ироничная, почти гротескная комбинация. Она посмотрела сверху вниз, как смотрят на поломанный прибор, который почему-то всё ещё мигает лампочкой, словно надеется на спасение.
Он что-то прохрипел. Не слово. Даже не звук. Это был влажный, срывающийся на фальшивые нотки хрип, будто проклятие, брошенное без языка.
Слабое, беззубое, беспомощное.