— На этой неделе почти все реактивы доставили без проблем. ЭДТА пришлось взять у старшего биолога, сказала, для исследования зубной эмали.
— Умница, — просто сказала Элизабет и, наконец, захлопнула ящик.
Они молчали, но это было то молчание, в котором обе знали: осталось совсем немного.
Контейнер занял своё место в глубине металлического ящика. Внутри уже почти не оставалось пустого пространства — инструменты плотно уложены, как на чертёжной схеме. Элизабет закрыла крышку, щёлкнул замок, и металл снова стал частью стены.
В доме было тихо. Слишком тихо. Даже холодильник не гудел.
Элизабет первым делом прошла на кухню и вытащила из буфета бокал. Сухое вино лилось ровно, без пузырей, как вода. На ладони у неё лежала белая таблетка. Без запаха, без вкуса, но с эффектом, от которого чуть дрожали пальцы и глаза блестели уверенностью.
Она проглотила таблетку и запила вином, будто это был витамин D.
Мел молчала. Она не спрашивала, что за препарат. Знала, что мать всё ещё ходит к психотерапевту, знала, что ради рецепта. Только ради него.
Врач, конечно, и понятия не имел, что его тихая клиентка с большими глазами и ровным голосом каждое утро репетирует свою старую личность, как актриса перед зеркалом. Элизабет научилась притворяться собой прежней — той, которую Джастин когда-то любил, и которую потом разрезал на куски изнутри, не касаясь скальпеля.
Элизабет неожиданно заговорила, не поднимая глаз и не оборачиваясь к Мел. Её голос прозвучал ровно, будто она пыталась удержать в себе бурю, которая поднималась внутри.
— Я сделаю всё сама, — сказала она, не спускаясь с этой мысли. — Когда ты будешь на сборах.
В комнате повисло молчание, настолько тяжёлое и густое, что казалось, его можно было потрогать руками. Это молчание было похоже на мокрое полотенце, брошенное на плечи — неудобное и давящее, словно напоминание о том, что сейчас всё изменится.
Мел взглянула на мать, в её груди сжималось одновременно и понимание, и злость — две противоположные силы, которые не могли ужиться рядом, но всё же не давали ей отступить.
— Мам... — только и смогла выговорить она, голос дрожал от сдерживаемых чувств.
Элизабет подняла глаза и встретилась с её взглядом. В её глазах не было ни жалости, ни страха, а была только бескомпромиссная решимость и спокойствие, которые шли рука об руку с горечью.
— Нет, — твёрдо сказала она. — Не спорь со мной. Это мой выбор. Я хочу, чтобы в твоей памяти он остался цельным человеком. Даже если ты его ненавидишь, даже если он этого не заслужил.
Слова звучали как приговор и как оберег одновременно. Элизабет казалась будто бы и сильнее, и уязвимее одновременно — словно держала в руках тонкую грань между прошлым и настоящим.
Мел стояла неподвижно, ощущая, как внутри неё перемешиваются боль и принятие. Гнев, готовый вырваться наружу, схлестнулся с холодным пониманием того, что сейчас не время и не место для битвы. Внутри словно натянутая струна, которая дрожит от каждого шороха, но не рвётся.
Она кивнула. Медленно, без единого слова больше, лишь молча согласилась с тем, что услышала.
— Хорошо, — выдохнула Мел тихо, почти шепотом, стараясь сохранить в голосе спокойствие. — Но ты позвонишь мне, когда всё закончится. Ладно?
Элизабет опустила взгляд и ненадолго замолчала, словно пытаясь найти в себе силы ответить. Потом сделала глоток вина и наконец произнесла:
— Обязательно.
В этот момент казалось, что между ними висит невидимая нить — тонкая, хрупкая, но неразрывная. Обе знали, что впереди будет сложно, что ничего не будет прежним. Но эта тишина, наполненная невысказанными словами и эмоциями, говорила больше, чем любые речи.
Мел зашла к себе в комнату, переоделась в свободную футболку и вытащила из рюкзака тетради. На письменном столе привычно заиграла тихая фоновая музыка — без слов, просто ритм, который помогал сосредоточиться. Уроки никто не отменял, и несмотря на сборы, несмотря на всё... это, экзамены стояли перед ней, как каменная стена.
Она уже подтянула алгебру, биологию, английский. С сочинениями стало легче — даже учительница по литературе хвалила. Но история... история оставалась сложной. В голове мешались имена президентов, названия войн, даты поправок к Конституции. Всё казалось абстрактным — особенно на фоне того, что её собственная история только писалась.
Мел нахмурилась, перевернула страницу и начала выписывать:
«1787 — Конституционный конвент. 1863 — Прокламация об освобождении рабов. 1941 — Перл-Харбор. 1964 — Закон о гражданских правах...»