Упрямо, строчку за строчкой.
Элизабет стояла в дверях, словно застыла в моменте, не мешая и не вмешиваясь, просто наблюдая. Она смотрела на свою девочку — ту самую, что когда-то была крохотным комочком, что нуждалась в каждой капле её внимания, её заботы и тепла. Её принцессу, которая уже давно перестала быть малышкой, превратившись в сильную, сосредоточенную женщину.
Когда же это произошло? Когда она успела вырасти?
Воспоминания накрывали её волной — как Мел раньше рисовала маркерами на стенах, вызывая тихое раздражение у матери, а потом упорно прятала морковь под стол, надеясь, что никто не заметит. Как та маленькая девочка крепко держала за палец и просила остаться ещё на минутку, боясь разлуки. А теперь перед ней сидела взрослая, самостоятельная девушка, почти спасительница — словно стала её опорой, а не наоборот.
«Ты не обязана была меня спасать», — тихо подумала Элизабет, словно проговаривая это самой себе. — «Я должна была тебя защищать. Я — мать. Я должна была быть сильной тогда, когда это было важно. Но теперь… теперь я справлюсь».
В её сердце жила новая цель, новая решимость. Ради Мел — ради её безопасности, ради светлого будущего, ради того невинного смеха и мирного сна, свободного от кошмаров.
Если придётся — поджечь весь этот город, чтобы её дочь могла жить спокойно, она сделает это. Без малейшего сомнения, без капли сожаления. Ведь Мел — всё, что у неё осталось, всё, что останется, когда вокруг снова воцарится тишина и двери захлопнутся навсегда.
Элизабет отвела взгляд в сторону, но на губах невольно застыла тень улыбки — не радостной, а горькой, полной памяти и понимания цены, которую им всем придётся заплатить.
Но даже в этом небольшом моменте мира её мысли были разбросаны, и только один человек мешал ей действительно выдохнуть.
Нейтан.
Три дня подряд его звонки тревожили её покой. В первый день голос в трубке был нейтральным, в следующий — осторожным, а сегодня… сегодня в его словах уже не скрывалось беспокойства.
Он что-то снова нашёл. Или кого-то. Или у него появилась новая догадка, которой он не мог с ней не поделиться.
Элизабет не брала трубку. Вместо этого слушала короткие голосовые сообщения — лаконичные, но наполненные смыслом и тревогой.
«Нам нужно поговорить».
«Я беспокоюсь за тебя».
«Ты ничего не хочешь мне рассказать?»
Воздух в комнате словно сгущался, стены словно начинали дрожать, отдаваясь напряжением. Полицейское чутьё Нейтана — врождённое, с детства — никогда не подводило. Он улавливал ложь и тайны, даже если она пряталась за улыбками и молчанием. Он был хорош в распутывании сложнейших узлов, и это пугало Элизабет ещё больше.
«Я не могу позволить тебе лезть туда, куда не просят, Нейтан», — мысленно говорила она себе, стараясь закрыть перед ним все двери. — «Я слишком близко к финалу. Слишком много поставлено на кон».
Она подняла бокал, но не сделала глотка. Просто смотрела, как свет проходит сквозь стекло, ища в этом отражении хоть какой-то смысл — куда более ясный и простой, чем этот город, наполненный сплетнями, подозрениями и недоверием соседей.
«Ты был моим другом. Теперь ты — угроза. Прости, Нейт».
Она медленно, почти незаметно закрыла дверь в комнату Мел. Девочка не заметила — она была погружена в свои мысли и планы, училась жить дальше, несмотря ни на что.
А Элизабет готовилась к тому, чтобы сделать это возможным.
Глава 20
Мел проснулась раньше будильника.
Комната была тихой, но эта тишина не успокаивала. Она будто звенела изнутри, на грани слышимости, как будто в доме завёлся рой ос — раздражающих, тревожных, и ни одной нельзя было поймать или прогнать. Свет ещё не пробился сквозь плотные шторы, но всё внутри уже гудело, как перед бурей.
Она лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как тревога медленно расползается по телу — не острая, не парализующая, а вязкая, липкая, из тех, что не дают встать.
Уезжать нужно. Это важно. Сборы с футбольной командой, пусть она и не спортсменка, всё равно шанс — познакомиться, влиться, показать себя. Потом это будет плюсом при поступлении, она это знала, тысячу раз себе объясняла. Но тело не слушалось разума. Оно цеплялось за кровать, за подушку, за остатки сна, как будто можно было остаться и ничего не изменится.
Мама всё сделает сама. Она справится. Обещала.
Но эта мысль, вместо облегчения, только сильнее сжимала грудную клетку. Мел не боялась за себя. Она боялась, что уезжает именно тогда, когда не имеет права оставить маму одну.
Когда наконец поднялась, оделась и спустилась вниз, всё было… странно. Слишком спокойно. Слишком правильно.