Она не отреагировала. Ни бровью, ни жестом. Только глубже вдохнула — и выдохнула.
— Думаешь, я хотела удостовериться, что она точно мертва? Или признаться ей в чём-то, наедине?
— Не знаю, чего ты хотела. Но я знаю, как это выглядит со стороны. И Том — тоже.
Он говорил почти с жалостью. Не как обвинитель. Но как тот, кто больше не может отмахиваться от тревожных звоночков.
— Ты знаешь, что мы всё ещё считаем Джастина пропавшим, — продолжил он. — И пока нет тела — нет обвинений. Но Лора... у неё есть могила. И теперь у нас есть свидетель, который говорит, что ты ходила к ней. Не как соседка. Не как подруга.
— А как кто?
— Вот в этом и проблема. Мы не можем ответить.
Тишина. И только ветер шевелил край скатерти, и кофе в её чашке слегка дрожал. Или это дрожали её пальцы.
— Я пошла туда не к ней, — наконец сказала Элизабет. — Я пошла к себе. Потому что очень хочется иногда стоять над землёй, в которой кто-то лежит, и понимать, что это могла бы быть ты.
Он опустил глаза. Её слова звучали слишком искренне — или слишком выверенно. И от этого становилось только хуже.
Они сидели молча. Несколько минут. Только птицы щебетали в кустах, и мимо проезжала редкая машина. Молчание не тяготило — но оно было неуютным. Натянутым. Как старое одеяло, под которым спрятан кто-то третий. Невидимый.
Нейтан держал чашку обеими руками, будто она могла дать ему опору. Он не смотрел на Элизабет — его взгляд был устремлён куда-то вглубь сада, в ту самую зелень, что казалась теперь не идиллией, а декорацией к чему-то непоправимому. Он не задавал больше вопросов. И именно это — его молчание, выверенное, спокойное, тяжелое — пугало Элизабет сильнее любых слов.
Нейтан вздохнул. Не как человек, уставший от разговора, а как будто прощался. Осторожно поставил чашку на самый край стола, и всё его движение было исполнено странной нерешительности. А потом резко поднялся — слишком резко, как будто сидел в капкане и, наконец, вырвался.
— Ладно. Мне пора, — сказал он, отводя взгляд, и в этой поспешности было что-то неуловимо личное.
Элизабет кивнула. Быстро, почти с облегчением. Её губы тронула выученная вежливость, но внутри всё сорвалось в бездну — потому что Нейтан вдруг остановился.
Он не двигался. Только чуть склонил голову, как пёс, уловивший незнакомый звук.
Что он услышал?
Мир обрушился в сердце. Оно колотилось с такой силой, что, казалось, эхом отдавалось в саду. Кровь зашумела в ушах, руки похолодели.
Нет. Только не это. Только не он.
— Что? — спросила она слишком резко, слишком звонко, голос дрогнул на последних звуках, как натянутая струна.
Он не ответил. Он просто вслушивался — по-настоящему. Как следователь. Как друг. Как человек, который чувствует, что в этой идиллии есть что-то гнилое.
Она поняла — тянуть нельзя. Нужно действовать. Отвлечь. Заставить забыть, передвинуть взгляд, сбить фокус. Элизабет резко поднялась, сделала шаг — как бы просто провожая, просто отзываясь на его прощание, ничего особенного. Но шаг получился слишком быстрым. Слишком близко.
Они замерли. Всего в нескольких сантиметрах друг от друга. И всё. Наступила тишина. Густая, глухая. Даже ветер замер, не посмев шелохнуть листья.
Он смотрел прямо на неё. Не как коп. А как мужчина, который знает. Чувствует. Потому что где-то под напряжением в его взгляде теплилось другое — нежелательное, опасное, слишком живое.
— Я сделаю свою работу, Лиззи, — сказал он наконец. Тихо. Медленно. Почти ласково.
И на этих словах всё рухнуло.
— Как положено. Но я не перестану за тебя волноваться. Никогда.
Он не прикоснулся к ней. Не шагнул ближе, не поднял руку — ничего. Просто стоял. И в этом просто было куда больше, чем во всех сказанных ими словах. Напряжение между ними сгустилось до предела — как гроза, застывшая над крышей, но не решившаяся ударить.
А потом, спустя пару мучительно долгих секунд, он отступил. Едва заметно кивнул, развернулся и ушёл. Не оглянулся. Не замедлил шаг. Исчез за дверью — как тень, как воспоминание, как тревога, не получившая ответа.
Элизабет закрыла глаза. Сердце колотилось, будто рвалось наружу, и с каждым ударом становилось всё труднее дышать. В висках звенело — гулко, давяще, как будто внутри головы треснуло что-то хрупкое. Она осела на стул, почти рухнула, и сжала ладонями виски, надеясь хоть на мгновение остановить этот внутренний грохот.
Слишком близко. Он почти услышал. И она… почти сорвалась.
Машина Нейтана скрылась за поворотом медленно, аккуратно, почти вежливо — как люди закрывают дверь за покойником. Элизабет продолжала сидеть. Ладони сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в кожу так сильно, что под ними выступили тонкие капли крови. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым, почти сиплым. Как перед обмороком.